Эррен, стоявший у окна, повернулся.

— Кто?

— Не видел. Следы мелкие. Двое, может, трое. Не взрослые мужчины. Скорее подростки. Им заплатили или пригрозили.

— Где они?

— Если не дураки, уже далеко. Если дураки, Рута завтра поймает их на рынке.

— За ухо, — сказала Рута. — А если повезет, за оба.

Я взяла пузырек щипцами, поднесла к носу и сразу отодвинула.

— Смоляное масло с кислой солью. Водой такое не тушат.

Эррен подошел ближе, но остановился на расстоянии, к которому уже привык.

— В Черном Кряже таким смазывают осадные связки.

Рута посмотрела на него с холодным интересом.

— У вас там хорошие семейные привычки.

Он не ответил.

Я закрыла мешок.

— Значит, письмо было не пустым.

— Они могли поджечь, — сказал Остан. — Но не подожгли.

— Потому что хотели, чтобы мы нашли, — сказала я. — Чтобы я поняла: могут. Чтобы соседи поняли: могут. Чтобы Эррен понял: каждый час здесь опасен.

Эррен посмотрел на меня.

— И ты все равно думаешь остаться?

Я медленно подняла глаза.

— Ты опять начинаешь?

Он сжал челюсть.

Усталость за день сделала нас всех хуже. Рута стала резче. Остан суше. Я говорила быстрее, чем успевала смягчить. Эррен все чаще смотрел на дверь так, будто ему стоило физических усилий не поднять Тивена на руки и не увезти куда-нибудь за семь замков.

Но он не повторил приказ.

Это было мало.

И все же это было не ничто.

— До полуночи остаемся здесь, — сказала я. — Сумерки — плохое время для переноса. Они ждут, что мы дернемся после письма и масла. Если будем уходить, то не сейчас.

— Ночью тоже ждут.

— Да. Поэтому решим позже. Если Тивен будет стабилен.

— А если нет?

— Тогда никто никуда не идет.

Эррен посмотрел на прилавок.

Тивен лежал там тихо. Не спал. Я знала по дыханию. Дети после плена умели спать только частью себя.

— Он слышит, — сказала я.

— Я знаю.

— Тогда говори так, чтобы ему не приходилось додумывать худшее.

Эррен кивнул.

Не мне. Скорее самому себе.

— Тивен, — сказал он, не приближаясь. — Мы не будем уходить сейчас. Найра решит по твоему жару. Если станет опасно, мы сначала скажем тебе.

Под прилавком одеяло чуть шевельнулось.

— И спросим, — добавила я.

Эррен на миг закрыл глаза.

— И спросим.

Только после этого Тивен снова улегся.

Когда темнота опустилась на нижнюю улицу, я не стала зажигать все лампы. Одну оставила у прилавка, вторую — у задней двери, третью — на низкой полке возле жаровни. Полный свет делал нас удобной мишенью. Полная темнота пугала Тивена.

Пришлось выбирать между страхами.

Лавка пахла травами, мокрым деревом, хлебной коркой и слабой гарью. За день я трижды обновила пороговую печать. Под дверью лежала свежая соль, медная нить в стене была натянута заново; Остан помог, хотя бурчал, что не верит в “целительскую паутину”. Рута поставила у заднего хода ведро песка, потому что после найденного масла перестала доверять воде. Марек с двумя кузнецами весь вечер “чинил” навес напротив и стучал так громко, будто собирался перековать нижнюю улицу вместе с мостовой.

Люди Эррена ушли с виду.

Не исчезли. Я знала, где они стоят: у моста, у кузницы, на верхнем повороте, возле пустого свечного склада. Без гербов. Без громких команд. Без черного крыла на груди. Для Медного Брода они теперь выглядели почти как случайные путники, которые слишком хорошо держат спины.

Эррен за день выходил из лавки только дважды.

Один раз — отдать распоряжения. Второй — принять записку от посыльного.

Записку он прочитал у порога, не пряча от меня.

“Черный Кряж сообщает: приемка металлов за указанный период в архиве не найдена. Старший хранитель Харвик Морн находится в зале совета. Приказов на выезд серых отрядов не отдавалось.”

Я прочитала и вернула лист.

— Быстро подчистили.

— Или записи хранились отдельно.

— Ты правда собираешься выбирать мягкие слова?

Эррен сложил бумагу.

— Нет. Просто учусь не бить раньше, чем вижу цель.

— Полезное умение. Жаль, что пришло поздно.

Он посмотрел на меня.

Я ожидала раздражения. Увидела усталость.

— Да.

С этим “да” было трудно спорить.

Ближе к ночи Рута велела нам всем есть.

Не предложила. Велела.

Поставила на стол похлебку с луком, хлеб, сыр, кружку горячей воды для меня и крепкий отвар для Эррена. Ему она подала напиток в моей старой глиняной кружке с трещиной у ручки. Не из особого отношения: других чистых просто не осталось, а грязные Рута не давала даже драконам.

— Пей, — сказала она ему. — Если рухнешь, мне тебя не поднять.

Эррен посмотрел на кружку.

— Спасибо.

Рута так резко подняла брови, что почти уронила ложку.

— Не заболел?

— Пока нет.

— Смотри мне. Больных драконов я не лечу. У меня лавка не рассчитана на такую тушу.

— Это не ее лавка, — сказала я.

— Сегодня вся нижняя улица моя, пока вы все не начнете думать головой.

Эррен взял кружку обеими руками.

Не как господин, которому подали напиток, а как человек после длинной дороги, которому дали что-то горячее. Тивен под прилавком наблюдал за этим из-под одеяла. Его взгляд задержался на кружке, потом на руках Эррена.

Рута тоже заметила.

— Мальчик, — сказала она, даже не поворачиваясь, — если хочешь, у меня есть такая же похлебка без лука. Потому что лук сегодня вел себя плохо и не всем положен.

Тивен молчал.

Рута поставила маленькую миску на пол рядом с прилавком и отошла.

— Она будет там. Ей все равно, когда ее съедят. Она терпеливая. Не то что некоторые.

Через несколько минут из-под прилавка показалась рука.

Миска исчезла в темноте.

Рута победно посмотрела на меня.

Я сделала вид, что не заметила.

После еды Остан ушел проверять двор. Рута осталась на кухне, но дверь держала открытой. В лавке стало тише. Не спокойно. Просто меньше голосов.

Тивен снова задремал, на этот раз с пустой миской рядом.

Я понесла грязные чашки в заднюю комнату.

Эррен взял две раньше, чем я успела возразить.

— Я сам.

— Я не просила.

— Я не говорил, что просила.

— Вот в этом и проблема.

Он остановился.

Посмотрел на чашки, потом на меня.

— Можно?

Простое слово.

Без нажима.

Я могла сказать нет. По привычке. Из злости. Из той части себя, которая пять лет выживала без его рук и не собиралась давать им место рядом с моими вещами.

Но посуда была грязная.

А я устала.

— Можно.

Мы вышли в заднюю комнату, где на низком столе стоял таз с водой. Лампа горела тускло. На полке сушились связки мяты и зверобоя, под потолком висел корень дремницы, завернутый в марлю. За стеной Рута гремела кастрюлями тише обычного, но достаточно громко, чтобы напомнить: она рядом.

Эррен поставил чашки в таз.

Некоторое время мы мыли посуду молча.

Нелепое занятие для разговора, который должен был случиться пять лет назад.

Я держала треснувшую кружку. Он — деревянную миску Тивена. Его пальцы были слишком большими для мелкой посуды; вода стекала по запястьям, темнела на манжетах. Вид главы Черного Кряжа, моющего детскую миску в моей задней комнате, мог бы показаться смешным, если бы за стеной не спал ребенок, которого этот же дом однажды потерял.

— В ту ночь, когда Тивен исчез, — сказал Эррен, — Харвик пришел ко мне первым.

Я не подняла головы.

— До того, как позвали меня?

— Да.

Кружка в моей руке скользнула. Я удержала.

— Что он сказал?

— Что в детской пожар. Что стража мертва. Что кормилица убита. Что ребенок... — он замолчал.

— Что ребенок мертв?

— Да.

Вода в тазу стала серой от золы на чашках.

— Он сказал, тело нашли?

— Нет.

— И ты не спросил?

Эррен сжал деревянную миску так, что она тихо скрипнула.

— Спросил. Он сказал, от тела остался пепел. Что огонь наследника вырвался, когда его вынесли через окно. Что такое случается с детьми сильной крови, если их усыпить неправильными травами.