Тивен снова покачал головой.

— Не ушла.

Я не стала спорить с тем, что страх знает лучше ушей.

— Что ты вспомнил?

Он смотрел мимо меня, в темный угол лавки.

— Она не говорила.

— В приюте?

Он кивнул.

— Не говорила. Только руки. Камень. Запах.

— Какой запах?

Он поморщился.

— Цветы. Холодные.

Белые цветы и мыло.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, Эррен стоял у двери. Он вошел тихо, без оружия, без плаща, с лицом человека, который только что увидел трещину в еще одной стене своего дома.

— Это может быть ошибкой, — сказал он.

Я посмотрела на него снизу вверх.

— Может.

— Он видел руки. Не лицо.

— Да.

— Запах мог быть у другой женщины.

— Мог.

— Перчатки носят многие.

— Многие.

Он сжал пальцы.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто уже знаешь?

Я поднялась.

— Потому что пять лет назад ты тоже начал с “может”.

Он замолчал.

Тивен под прилавком вдруг сказал совсем тихо:

— Она открывала дверь.

Мы оба повернулись к нему.

— Какую дверь? — спросила я.

Он зажмурился.

Губы побелели.

— Где белый камень. Серые не входили, пока она... — Он сбился, задышал часто. — Пока чистые руки не открывали.

Эррен сделал шаг и тут же остановился сам.

Я медленно опустилась рядом с мальчиком.

— Все. Дальше не надо.

— Она открывала, — повторил он. — А потом было холодно.

Эррен стоял у двери, и в его глазах впервые за все время не было ни ярости, ни власти.

Только понимание.

У приюта, где держали его сына, была дверь, которую открывали чистые руки.

И эти руки сегодня приходили к моей лавке в белых перчатках.

Глава 8. Чужие руки

После отъезда Вирны в лавке долго никто не говорил.

Карета давно поднялась к верхней улице, колеса стихли за поворотом, люди Драугара снова разошлись по своим местам, а запах холодных цветов все еще держался у порога. Он был слабым, почти стертым дождем и мокрой дорогой, но Тивен чувствовал его лучше нас.

Ребенок не вышел из-под прилавка.

Он лежал там на боку, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел на дверь. Не мигая. Не спрашивая. Просто ждал, когда она снова откроется.

Я сидела рядом на полу и держала в руках чашку с теплой водой. Пить он больше не мог. При виде чашки его мутило, хотя губы пересохли, а жар под кожей снова шел волнами.

Это было плохо.

После снятия серого железа я ожидала всплеск боли. Металл годами держал родовой огонь за горло, и когда с шеи убрали хотя бы часть ошейника, сила должна была дернуться. Но у Тивена дергался не только огонь. Дергалась память.

Воспоминания всплывали в нем, как мусор из темной воды после шторма: белый камень, холод, чистые руки, дверь, которую открывали не серые. Он не понимал их до конца. От этого боялся сильнее.

Эррен стоял у окна, не касаясь ставни.

Я велела ему отойти от двери после ухода Вирны. Он отошел. Не спорил, не требовал, не спрашивал, почему ему нельзя снова выйти и догнать ее карету. Только стоял у окна, как человек, которому впервые в жизни запретили броситься за врагом, потому что враг может оказаться не там, где легче ударить.

У двери по-прежнему лежали его перчатки.

Темные, мокрые, обычные.

Я не давала ему их надеть. Не из мелочной жестокости. Тивен каждые несколько минут переводил взгляд на его руки и проверял, открыты ли ладони. Голые руки для мальчика пока значили меньше угрозы, чем закрытые.

Эррен это заметил.

И не попросил перчатки обратно.

Рута принесла с кухни котелок с жидкой кашей, кружку молока, завернутый в полотенце хлеб и свой самый злой вид.

— Ему надо есть, — сказала она.

— Знаю.

— И тебе тоже.

— Потом.

— Ты с утра говоришь “потом”. Потом люди падают лицом в пол, а мне их поднимать.

— Я не упаду.

— Все так говорят перед тем, как красиво брякнуться.

Остан у задней двери тихо кашлянул.

— Она права.

— Ты вообще на чьей стороне? — спросила я.

— На стороне тех, кто еще хочет дожить до вечера. Это маленькая, но гордая партия.

Я взяла хлеб, отломила кусок и сунула в рот, чтобы Рута отстала. Вкус не почувствовала. Только сухую крошку, которая царапнула горло.

Тивен под прилавком смотрел на хлеб у меня в руке.

Я заметила и положила маленький кусок на блюдце рядом с ним.

— Не обязательно сейчас. Пусть будет.

Он медленно подтянул блюдце ближе.

Не съел.

Просто положил ладонь сверху, будто еда могла исчезнуть, если ее не держать.

Эррен увидел это.

Я не смотрела на него, но по внезапной тишине у окна поняла, что увидел.

Бывают удары, которые не оставляют крови. Чужой голод в руке твоего ребенка — один из них.

— Что с ним будет? — спросил Эррен.

Не громко. И не как глава рода, требующий отчета.

Я ответила так же тихо:

— Не знаю.

Он повернулся.

— Найра.

— Я сказала правду. Ошейник снят не полностью. Часть действия уже ушла глубже. Его метка повреждена, а после встречи с Вирной память начала поднимать то, что было закрыто страхом и железом. Тело может не выдержать сразу все: боль, огонь, воспоминания, твое присутствие, запах ее перчаток.

На последних словах у него дернулась челюсть.

— Ты думаешь, она причастна.

— Я думаю, Тивен ее узнал.

— Он не видел лица.

— Зато видел руки.

— Этого мало.

Я посмотрела на него.

— Для родового суда — да. Для того, чтобы не пустить ее к ребенку, — достаточно.

Эррен отвел взгляд первым.

Еще одно новое движение. Раньше он смотрел до конца: в споре, в приказе, в неверии. Теперь начал понимать, что не каждый взгляд надо выигрывать.

— Я не впущу ее, — сказал он.

— Ее и так не пустит порог.

— Если она придет с советом, порог станет поводом обвинить тебя в удержании наследника.

— Меня уже обвиняли в убийстве этого же наследника. Разнообразия все равно мало.

Рута за моей спиной недовольно цокнула языком.

— Не шути так.

Я не шутила.

Тивен вдруг тихо застонал.

Все разговоры оборвались сразу.

Я скользнула ближе к прилавку. Мальчик лежал с закрытыми глазами, но тело у него напряглось, как перед судорогой. Чешуя Далгира была зажата в ладони у груди. Метка под рубахой начала светиться темнее, чем раньше: не теплым янтарем, а густым, почти черным жаром по краям.

— Тивен.

Он не ответил.

Я протянула руку к его лбу и остановилась за палец до кожи.

— Можно?

Он не слышал.

Жар поднялся так резко, что воздух под прилавком дрогнул. Одеяло задымилось у края.

— Рута, воду. Холодную. Остан, заднюю дверь открой на щель, но не шире ладони. Нужен воздух.

Оба двинулись одновременно.

Эррен сделал шаг.

— Стой.

Он застыл.

— Я могу помочь.

— Пока нет.

— Он горит.

— Я вижу.

Я все же коснулась лба Тивена. Кожа была сухая и горячая, но страшнее была не температура. Страшнее то, что жар шел изнутри рывками, будто кто-то тянул за поврежденный луч метки. После серого железа такое бывало: огонь, долго задавленный, начинал искать прежние границы и не находил их.

Если не направить, он мог сжечь легкие.

Если задавить, сердце.

Я вытащила мальчика из-под прилавка. Он был легким, но тело сопротивлялось не силой, а болью: выгибалось, дергалось, пальцы царапали доски. Чешую он не выпустил.

— На стол, — сказала я.

Эррен подался вперед.

Я бросила на него взгляд.

— Ты стоишь.

Он остановился, но лицо его стало серым.

Остан помог мне поднять Тивена на стол. Сделал это быстро и правильно: под плечи и колени, без лишних вопросов. Мальчик дернулся от мужских рук, но был слишком далеко в жаре, чтобы закричать.

Рута принесла воду. Поставила чашу рядом, потом вторую, третью. На печи уже грелся маленький котелок для отвара.