— Что варить?

— Белую иву, кислую вербену, щепоть дримницы. Не больше щепоти. И корень купены на кончике ножа.

— Поняла.

— Остан, чистые простыни из сундука. Верхний ящик. Не те, что для взрослых.

— Уже.

Я работала быстро.

Сняла с Тивена рубаху, разрезав боковой шов, чтобы не тянуть через голову. Ребра под кожей ходили острыми дугами. Метка на груди горела неровно: черное крыло, янтарная точка, три луча. Нижний, поврежденный, будто проваливался внутрь. Вокруг него кожа темнела, а потом вспыхивала красными пятнами.

— Что с ним? — спросил Эррен.

Голос у него был такой, что Рута обернулась.

— Родовой огонь ищет недостающую часть, — сказала я. — И тянет боль туда, где разрыв. Если сейчас рядом будет слишком сильный источник той же крови, его может рвануть к нему.

— Я должен выйти?

Я посмотрела на метку. Потом на него.

Честный ответ был: возможно.

Но если Эррен выйдет, Тивен, даже в жаре, может почувствовать, что его снова оставили. Если останется слишком близко, огонь может сорваться.

Ненавижу выборы, где любое решение оставляет след.

— Сядь у двери, — сказала я. — Дальше, чем был. Ладони на колени. Не зажигай огонь. Не тянись к нему кровью.

— Как?

— Думай о камне. О воде. О чем угодно, только не о том, что это твой сын и тебе нужно забрать его боль.

Он побледнел.

— Я могу забрать часть жара.

— Нет.

— Драконья кровь...

— Не сейчас. Его метка повреждена. Если ты потянешь, она может отдать не боль, а остаток огня.

Он понял.

Сел.

Далеко, почти у самого порога. Руки раскрыл на коленях. Глаза закрыл. На виске у него выступил пот, хотя в комнате стало холодно от открытой задней двери.

Я смочила ткань в воде и положила Тивену на грудь вокруг метки. Не на сам знак. Резкий холод мог ударить по огню. Потом взяла медную иглу и прокалила над лампой. В обычной горячке я не стала бы резать кожу. Но это была не обычная горячка.

— Держите его? — спросила Рута.

Тивен дернулся, будто услышал сквозь жар.

— Нет, — сказала я резко. — Никто его не держит.

Рута замерла.

— Тогда как?

— Говорить будем.

Я наклонилась к мальчику.

— Тивен, слышишь меня? Это жар. Не серые. Не камень. Лавка. Найра. Рута шумит у печи. Остан ругается про простыни. Дверь закрыта. Ты не там.

Его губы шевельнулись.

Не слово.

Я продолжала, пока игла остывала до нужной меры.

— Сейчас я коснусь метки. Будет больно, но не как тогда. У меня медь, не железо. Медь не держит тебя. Медь открывает путь жару наружу.

Он застонал.

— Дыши. Не глубоко. Как сможешь.

Я поставила первый прокол у края поврежденного луча.

Тивен выгнулся.

На коже выступила не кровь. Сначала капля густой темно-янтарной влаги, горячей настолько, что ткань под ней сразу задымилась. Потом уже кровь, тонкая и алая. Хорошо. Огонь вышел к поверхности, не ударил внутрь.

— Еще два, — сказала я.

— Найра, — голос Эррена был хриплым.

— Молчи.

Он замолчал.

Второй прокол дался хуже. Мальчик ударил пяткой по столу, попытался свернуться, но я не дала ему зажать грудь. Не удержала силой, просто подставила ладонь, чтобы он почувствовал границу.

— Не внутрь, — сказала я. — Не прячь жар внутрь. Наружу.

Третий прокол открыл тонкую линию пара.

Рута сжала полотенце у рта.

Остан отвернулся к двери. Не от слабости. От злости, которой некуда было деться.

Я взяла смесь из янтарной смолы, купены и моей крови. Нанесла по краю метки, не заходя на центр. Печать должна была не закрыть огонь, а дать ему форму. Тивен рвано вдохнул, и метка вспыхнула.

Жаровня на столе ответила.

Пламя вытянулось высоким тонким языком и стало янтарным по краям.

Эррен у двери дернулся, но не встал.

— Хорошо, — сказала я, хотя хорошего было мало. — Слышишь, Тивен? Огонь нашел выход. Теперь держим.

Он не слышал.

Или слышал где-то очень далеко.

Я работала до потери счета времени.

Вода в чашах менялась быстро: нагревалась от его кожи, темнела от травяного настоя, пахла железом, смолой и детским потом. Рута носила ее молча, только иногда резко вытирала лицо рукавом. Остан дважды выходил во двор и возвращался с новыми поленьями, будто дрова могли победить страх. Эррен сидел у двери, и каждый раз, когда Тивен стонал, его пальцы впивались в собственные колени.

Один раз мальчик начал звать.

Не меня.

Не Эррена.

— Не надо. Не надо. Я тихо. Я тихо.

Слова шли из него тонко, почти без голоса.

Рута зажала рот рукой.

Я наклонилась к нему.

— Здесь не надо быть тихим.

— Я тихо.

— Нет. Здесь можно кричать.

Его глаза открылись. Мутные, янтарные, не видящие комнату.

— Нельзя.

— Можно.

— Серые услышат.

— Пусть слышат.

— Больно.

— Знаю.

— Плохой.

Вот это слово ударило сильнее всего.

Не “мне больно”. Не “помоги”.

Плохой.

Ребенок, которому боль объяснили его собственной виной.

Я положила пальцы рядом с его ладонью. Не на руку. На стол.

— Ты не плохой.

Он мотнул головой.

— Огонь плохой.

— Огонь раненый.

— Жжет.

— Потому что его резали.

— Я не слушался.

— Потому что ты ребенок.

— Серые сказали...

— Серые лгали.

Он заплакал.

Не сразу. Сначала лицо просто смялось, потом из глаз потекли слезы, а голос все еще не выходил. Я видела это уже много раз: дети после долгого страха не умеют плакать сразу. Тело помнит запрет.

— Серые лгали, — повторила я. — И чистые руки лгали. И те, кто говорил, что ты должен быть тихим, тоже лгали.

Эррен у двери поднял голову.

Я не смотрела на него, но знала, что эти слова были не только для Тивена.

Вторая волна жара пришла ближе к полуночи.

Первая была болью метки. Вторая — памятью тела.

Тивен вдруг начал задыхаться. Не от воспаления и не от дыма. От ощущения ошейника, которого уже не было. Он царапал шею, рвал повязку, пытался сорвать невидимый замок. На свежей ране снова выступила кровь.

— Держать нельзя, — быстро сказала я, хотя все уже и так знали.

Эррен поднялся.

— Что делать?

— Говорить. Не ему — с ним. Издалека.

— Что?

— Что видишь. Простое.

Он не понял.

— Эррен, он не здесь. Верни его через вещи, которые можно проверить.

Тот сделал шаг ближе, остановился у дозволенной черты.

— Тивен.

Мальчик не слышал.

— Ты в лавке, — сказал Эррен. Голос сначала был жесткий, потом он сам услышал это и сбавил. — Доски под тобой старые. Окно закрыто. На столе вода. Рута у печи. Найра рядом. Я у двери.

Тивен царапал шею.

Я перехватила его руки не удерживая: подставила свои запястья так, чтобы его пальцы вцепились в меня, а не в рану. Он впился ногтями в кожу. Боль была резкой, но полезной. Значит, не рвал себя.

— Продолжай, — сказала я.

Эррен сглотнул.

— У тебя в руке чешуя. Она черная. С янтарной полосой. Ты ее не выпустил. Никто ее не забрал. Дверь закрыта. Серых здесь нет.

Тивен захрипел.

— Серые...

— Их нет, — сказал Эррен. — Слышишь? Я у двери. Я не пущу.

На слове “я” Тивен дернулся, но не ушел глубже в приступ.

Я добавила:

— И я не пущу.

Рута от печи:

— И я.

Остан у заднего входа:

— И я, хотя меня обычно не спрашивают.

Тивен вцепился в мои запястья сильнее.

Потом воздух наконец вошел в него полным вдохом.

Повязка на шее была испорчена. Кожа снова кровила. Но приступ начал отпускать.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Не хороший, — прошептал он.

Эррен закрыл глаза.

Я снова наклонилась к мальчику.

— Это не награда. Это факт. Ты дышишь. Значит, хорошо.

Он смотрел на меня, будто не знал, что делать с миром, где “хорошо” не нужно заслуживать.

К полуночи лавка стала похожа на поле после маленькой войны.