— Найра, — начал он.

— Сядь ниже него.

Он понял.

И сел.

Неловко. Слишком крупный для моего табурета, слишком сильный для маленькой лавки, слишком поздний для той детской, где ему следовало слушать. Колени оказались высоко, руки он положил на них раскрытыми ладонями вверх.

Тивен видел эти ладони.

Голые.

Без перчаток.

Рута тихо поставила сковороду на стол. Но далеко не убрала.

— Теперь, — сказала я Эррену, — слушай меня. У него след от ошейника на шее. Серое железо вошло глубоко, возможно, в кровь и память. Родовая метка повреждена. Одна линия огня перерублена. Ему нельзя везтись верхом, нельзя находиться рядом с сильным родовым жаром дольше, чем он выдержит, нельзя подвергать его допросу, нельзя показывать совету, пока я не стабилизирую огонь.

Эррен слушал без перебивания.

Хороший знак.

Плохой был в том, как на слове “ошейник” у него дрогнула щека.

— Ты уверена, что это был ошейник?

Я повернулась к столу, взяла мокрую тряпку, которой чистила шею Тивена, и показала темный след на ткани.

— Кожа стерта по кругу. Металлический ожог. Подавление жара. Он вздрагивает от звона. Боится закрытых дверей. Прячет еду. Вопросы?

Эррен побледнел.

Не как обычный человек. У драконов бледность другая: из кожи уходит человеческий оттенок, а огонь под ней становится виднее. Янтарь в глазах почти высветлил радужку.

— Кто надел?

— Он говорит: серые.

— И больше ничего?

— “Перчатки”. “Белый камень”. “Холодно”. Этого достаточно, чтобы понимать: его не просто прятали.

Эррен резко поднялся.

Тивен под прилавком дернулся.

— Сядь, — сказала я.

— Его пытали.

— Сядь.

— Найра...

— Сядь, иначе выйдешь.

Он смотрел на меня так, будто в нем сейчас ломались кости. Но сел.

Табурет скрипнул.

Тивен снова начал дышать.

— Твоя ярость ему не помогает, — сказала я тише. — Она только делает тебя похожим на тех, кто входил без спроса.

Эррен прикрыл глаза рукой.

Голой рукой.

У меня в памяти вспыхнули его перчатки на пороге. Чистые. Мокрые. Обычные темные перчатки, не те, что помнил Тивен. Но мальчик все равно видел в них угрозу.

— Что тебе нужно? — спросил Эррен.

— Время.

— Сколько?

— День. Может, два. Чтобы сбить жар, обработать шею, проверить метку, понять, как его кормить, не сорвав желудок, и выяснить, кто успел увидеть его в Медном Броде.

— У нас нет двух дней.

— У тебя не было и пяти лет, но они прошли.

Он поднял взгляд.

Рута шумно втянула воздух, будто хотела сказать мне, что я бью слишком сильно. Но не сказала. Потому что правда стояла в комнате вместе с нами, и у нее тоже были права.

— Я не оставлю его без защиты, — произнес Эррен.

— Я тоже.

— Твоя лавка не крепость.

— Зато из моей лавки его еще не похищали.

Тишина.

Даже я услышала, как это прозвучало.

Но не пожалела.

Эррен посмотрел на прилавок. Там, в темноте, Тивен сидел с одеялом и куском хлеба, слишком маленький для всех взрослых ошибок вокруг него.

— Мои люди останутся на улице, — сказал Эррен наконец. — Не у двери. На концах улицы. Двое у заднего двора, если ты разрешишь.

Остан кашлянул.

— У заднего двора уже есть я.

Эррен впервые посмотрел на него по-настоящему.

— Ты не удержишь дракона.

— Я и дверь не всегда с первого раза удерживаю, если петли плохие. Но шум поднять успею.

— Остан останется, — сказала я. — Твои люди могут стоять у концов улицы. Не ближе лавки. Без входа во двор.

Эррен не стал спорить. Просто кивнул.

Еще одно правило выдержано.

Я подошла к прилавку и опустилась на корточки.

— Тивен, тебе надо снова лечь на стол. Я должна обработать шею и метку.

Он прижал чешую к груди.

— При нем?

Я повернулась к Эррену.

Тот застыл.

Ему хотелось сказать “да”. Видно было по всему: по рукам, по взгляду, по тому, как он подался вперед, но удержался. Он только что нашел сына. Каждый вдох мальчика, каждый след на коже был для него доказательством и наказанием одновременно.

— Как ты хочешь, — сказала я Тивену.

Тивен долго смотрел на Эррена.

Потом прошептал:

— Пусть там.

Он показал на дверь.

Не “пусть уйдет”.

Там.

У двери.

Эррен услышал разницу. Я тоже.

— Хорошо, — сказал он.

Тивен медленно выполз из-под прилавка.

Эррен не двинулся.

Но я увидела, как его руки на коленях раскрылись шире, будто он боялся, что пальцы сами сожмутся и потянутся к ребенку.

Тивен был в рубахе Ярса, слишком большой в плечах и короткой у запястий. Одеяло волочилось за ним по полу. Босые ноги оставляли слабые влажные следы, хотя я давно вытерла его. Он дошел до стола не сразу: на середине пути остановился, глядя на Эррена.

Они смотрели друг на друга.

Отец и сын.

Пять лет между ними стояли не временем, а чужими руками.

Эррен первым опустил взгляд.

Не потому, что был слабее. Потому что Тивену нужен был выход из этого взгляда.

Мальчик забрался на стол. Сам. Не позволил мне поднять. Я только подала руку рядом, не касаясь.

— Молодец, — сказала я.

Он нахмурился.

— Я не маленький.

— Я не говорила, что маленький. Я сказала — молодец.

Рута отвернулась к полке и начала слишком старательно переставлять чашки. Снова.

Я размотала повязку на ладони Тивена, там, где чешуя порезала кожу. Обломок он не выпустил.

— Ее надо хотя бы промыть, — сказала я.

— Нет.

— Не заберу. Просто вода.

Он смотрел на меня. Потом медленно разжал пальцы.

Чешуя лежала на его ладони, черная, с янтарной жилой. Край острый, в засохшей крови.

Эррен вдруг резко выдохнул.

Я повернулась.

Он смотрел на обломок так, как смотрят на вещь, которую не могли увидеть здесь.

— Что? — спросила я.

Эррен не ответил.

— Ты знаешь, откуда она?

Он поднял глаза на меня.

В них было не только узнавание. Был страх. Страх взрослого человека, который увидел, что след ведет туда, куда он не хотел смотреть.

— Это не его чешуя, — сказал он.

— Я знаю.

— И не моя.

Рута перестала трогать чашки.

Остан у двери чуть выпрямился.

Я посмотрела на обломок снова. Черная поверхность, янтарный прожилок, темный край. Драугарская. Но не Эррена. Не Тивена. Значит, другой дракон той же крови.

— Чья?

Эррен молчал слишком долго.

Тивен забрал чешую обратно и спрятал в кулаке, будто взрослые уже начали делить единственную теплую вещь, которая была у него в темноте.

— Эррен, — сказала я.

Он посмотрел на сына.

Потом на меня.

— Моего младшего брата.

У меня похолодели пальцы.

О младшем брате Эррена в Медном Броде знали мало. Я знала больше, чем город. В Черном Кряже о нем говорили редко и коротко.

Далгир Драугар.

Умер за год до исчезновения Тивена.

Сгорел в пограничной стычке, тело не вернули.

По крайней мере, так говорили.

Тивен лежал на столе, сжимая в кулаке чешую мертвого дракона.

А за моей дверью люди Эррена ждали приказов от дома, который уже дважды хоронил тех, кто, возможно, был жив.

Я медленно взяла чистую воду.

— Значит, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — у нас стало на одну могилу меньше.

Эррен закрыл глаза.

И впервые за все утро выглядел так, будто сам боялся выйти из моей лавки и узнать, что Черный Кряж был не домом, а пастью.

Глава 6. Ошейник из серого железа

После слов Эррена в лавке стало так тихо, что я услышала, как за окном фыркнула лошадь.

Младший брат.

Мертвый младший брат.

Чешуя в ладони Тивена вдруг перестала быть просто теплой вещью, за которую он цеплялся в темноте. Она стала еще одним куском невозможной правды, принесенным к моему порогу вместе с грязью, кровью и страхом.