Я узнала их до того, как обернулась. В Черном Кряже у каждого была своя походка. Слуги ступали мягко, чтобы не раздражать драконов. Советники ходили медленно, показывая, что им никто не смеет велеть спешить. Стража — ровно, с железом.

Эррен шел так, будто пол под ним должен был выдержать или расколоться.

Он остановился в дверях.

За эти месяцы я видела его разным: холодным на совете, спокойным у окна детской, усталым после ночей, когда Тивен горел так сильно, что его приходилось держать в мокрых простынях. Однажды он заснул в кресле рядом с колыбелью, а проснувшись, увидел, что я накрыла его плащом. Тогда он ничего не сказал. Только снял плащ, аккуратно сложил и оставил на моем стуле.

Теперь передо мной стоял не тот человек.

Лицо Эррена было серым. Не бледным — именно серым, будто из него за один час вынули кровь и оставили камень. Глаза горели янтарем слишком ярко. По краю правой скулы тянулся черный след копоти. Рубаха на груди была расстегнута, плащ застегнут криво.

Он не посмотрел на меня сначала.

Он посмотрел на колыбель.

Я увидела, как его рука медленно сжалась.

В комнате стало жарко. Не от чаши. От него.

— Где мой сын? — спросил он.

Никто не ответил.

Харвик шагнул вперед.

— Милорд, мы нашли следы.

Эррен подошел к колыбели. Остановился рядом, но не коснулся. На матрасе, где остался пепельный отпечаток Тивена, тлела крошечная золотая нитка с его ночной рубашки.

Я хотела сказать: он не сгорел. Отпечаток слишком чистый, нет кости, нет запаха тела, нет того тяжелого сладкого дыма, который остается после смерти от огня.

Я открыла рот.

Харвик заговорил первым.

— Травы из комнаты госпожи Тарн. Ее игла. Ее печать на окне. Стражники мертвы. Кормилица тоже. Защита детской была открыта изнутри.

Эррен поднял взгляд.

На меня.

Я выдержала этот взгляд, хотя все внутри просило сделать шаг назад. Не от страха перед драконом. От того, что в его глазах уже стоял ответ, к которому он шел быстрее, чем к правде.

— Найра, — сказал он.

Я почти вздрогнула. После “она” мое имя прозвучало слишком живым.

— Это подделка, — сказала я. — Печать не моя. Травы взяли из моей комнаты. Иглу тоже. Тивена могли вынести через окно, но не так. Посмотри на пепел. Там нет...

— Где он?

Два слова.

Не “что произошло”. Не “что ты видела”. Не “покажи”.

Я почувствовала, как сжимается горло.

— Я не знаю. Но он мог быть жив, когда его вынесли. Колыбель не...

— Где мой сын?

Жар ударил в лицо. На столе лопнула стеклянная банка, и по дереву потекла густая зеленая мазь.

Я не отступила.

— Я пришла сюда после посыльного. Можешь спросить в перевязочной. Я была с кухаркиным сыном, до этого с солдатом из западной башни. Мои иглы видели на столе. Кто-то взял одну. Кто-то...

— Довольно, — сказал Харвик.

Я повернулась к нему.

— Нет. Не довольно. Вы стоите в комнате, где исчез ребенок, и вместо поисков собираете обвинение.

Советник с кровью на рукаве сделал шаг ко мне.

Эррен поднял руку. Советник застыл.

На миг мне показалось, что сейчас Эррен услышит. Не простит, не поверит сразу, но хотя бы остановит это безумие. Он знал Тивена. Знал, как тот реагировал на мои руки. Знал, что я никогда не закрывала окно в детской одна. Знал, что мои печати не оставляют сухого следа.

Он знал меня.

И именно это оказалось самым страшным.

Потому что он посмотрел на травы. На иглу. На окно. На мертвого стражника у стены.

А потом снова на меня.

— Зачем? — спросил он тихо.

Лучше бы он закричал.

— Я не делала этого.

— Ты была рядом с ним чаще всех.

— Потому что ты сам позволил мне лечить его.

— Ты знала защиту детской.

— Как и кормилица. Как и стража. Как и старший хранитель.

Харвик даже не дрогнул.

Эррен медленно повернул голову к нему.

— Она обвиняет совет?

— Она пытается спастись, милорд, — сказал Харвик. — Это естественно.

— Я пытаюсь спасти Тивена! — я не сдержалась и шагнула к колыбели. — Его надо искать сейчас. Не завтра, не после совета, не когда вы решите, кто виноват. Сейчас. След у окна свежий. Пепел еще теплый. Если его вынесли...

— Если? — Эррен произнес это так, будто слово порезало ему язык.

Я поняла.

Они уже решили, что ребенок мертв.

Не потому, что нашли тело. Тела не было. Но мертвого наследника проще оплакать, чем искать украденного, пока каждый час делает вину рода тяжелее.

— Он жив, — сказала я. — Я не могу доказать, но...

— Ты не можешь доказать ничего, — перебил Харвик. — Кроме того, что все следы ведут к тебе.

Я посмотрела на Эррена.

Не на совет. Не на Харвика. Только на него.

— Ты правда думаешь, что я могла причинить ему вред?

Он молчал.

Иногда молчание бывает хуже обвинения. Обвинение хотя бы имеет форму. Его можно разбить, если найти трещину. Молчание просто стоит между людьми, как закрытая дверь.

— Эррен.

Я не должна была произносить его имя так. Не при совете. Не в комнате, где лежали мертвые. Не с тем, что было между нами последние месяцы: взгляды у колыбели, случайные прикосновения, его плащ на моем стуле, мое имя в его голосе, когда Тивен засыпал без жара.

Но я произнесла.

Он вздрогнул едва заметно. Потом его лицо закрылось.

— Не надо.

Всего два слова.

Они отрезали больше, чем приговор.

Харвик вынул из рукава сложенный лист с печатями. Значит, он пришел подготовленным. Значит, решение лежало у него в рукаве еще до того, как меня позвали.

Я увидела это и вдруг успокоилась.

Не потому, что стало не больно. Боль как раз поднялась выше, к груди, к горлу, к вискам. Но под ней появилась ясность. Холодная, тяжелая. Она встала на место, где минуту назад была надежда.

— Что это? — спросила я.

— Первое заключение совета, — ответил Харвик. — До полного суда.

— Суда? — я усмехнулась, и звук вышел чужим. — Как удобно. Приговор уже написали, а суд потом.

Эррен смотрел на колыбель.

— Молчать, — сказал один из советников.

Я не замолчала.

— Вы не ищете следы за окном. Не проверяете ворота. Не спрашиваете, кто брал мои инструменты. Не сравниваете печати. Потому что вам нужен не Тивен. Вам нужна виновная.

Жар в комнате стал плотнее.

Эррен обернулся.

— Довольно.

Теперь это сказал он.

Я посмотрела на него и впервые за всю ночь почувствовала страх. Не перед его огнем. Перед тем, что человек, который мог остановить Харвика одним приказом, выбрал остановить меня.

— Найра Тарн, — произнес Харвик. — До решения полного совета ты лишаешься права служить при Черном Кряже. Твоя комната будет запечатана, имущество осмотрено, записи изъяты. Ты покинешь крепость до рассвета.

Я слушала и смотрела на Эррена.

Он не поправил ни одного слова.

— Если я уйду, след остынет, — сказала я. — Кто бы ни забрал Тивена, он уйдет далеко.

Эррен сжал пальцы на краю колыбели. Дерево задымилось под его рукой.

— Не произноси его имя.

Я замерла.

— Что?

Он поднял глаза.

— Ты не имеешь права.

Вот так просто.

Не имеешь права на имя ребенка, которого ночами держала за горячие ладони. Не имеешь права на правду. Не имеешь права на собственный голос, если твой голос мешает горю стать яростью.

— Я лечила его, — сказала я тихо.

— А теперь он мертв.

— Ты не знаешь этого.

— Выйди.

Слово было негромким.

Стражник у двери шагнул ко мне.

Я могла спорить. Могла броситься к окну, к малой комнате, к колыбели, к любому из них. Могла вцепиться в ложь зубами и тащить ее на свет, пока меня не связали бы на полу.

Но я увидела на подоконнике одну вещь, которую остальные не заметили.

Маленький след.

Не кровь. Не пепел. Крошечная полоска темно-янтарного налета на внешнем крае рамы. Такой оставался, когда драконий огонь ребенка пытался защититься и цеплялся за ближайшую живую силу.