— Моими травами.

— Да.

Я медленно вытерла кружку.

— Ты знал, что это ложь. Даже тогда мог знать. Драконий ребенок не сгорает в собственный пепел без кости, крови, запаха тела. Не так. Не в той колыбели.

— Я знал это разумом.

— А выбрал не разум.

Он поставил миску в сторону.

— Я выбрал страх.

Слова прозвучали глухо. Без попытки сделать их красивее.

Я наконец посмотрела на него.

Эррен стоял напротив, между полкой с травами и старым шкафом, слишком большой для этой комнаты, слишком усталый для своего имени. Свет лампы резал лицо снизу, подчеркивая скулы и темные тени под глазами. В нем не было прежней неприступности. Не сейчас.

— Какой страх? — спросила я.

Он долго молчал.

— Что я сам не удержал его.

Ответ был не тем, которого я ждала.

— Тивен родился с огнем сильнее моего в его возрасте, — продолжил Эррен. — Сильнее, чем у Далгира. Тело слабое, кровь рода слишком густая, покоя почти нет. Целители говорили: перерастет. Харвик говорил: наследники Драугаров не бывают слабыми, просто женщины вокруг него боятся жара.

— Конечно, Харвик так говорил.

— Я видел, что это неправда. Видел, как Тивен уставал после каждого всплеска. Как ты сидела с ним ночами, потому что твои печати держали мягче родовых. Я видел.

— И молчал.

— Да.

Это короткое “да” снова оказалось тяжелее оправдания.

Я вспомнила младенца в колыбели: горячие ладони, слипшиеся темные ресницы, слабый запах молока и дыма. Вспомнила, как Харвик стоял у двери и говорил, что мальчик должен привыкать к огню, а не к рукам целительницы.

Тогда я ненавидела Харвика.

Но Эррен был в комнате. И Эррен молчал.

— Когда он исчез, — сказал он, — Харвик дал мне простую правду. Ребенок погиб не потому, что я позволил давить на него. Не потому, что родовой дом был опасен для собственного наследника. Не потому, что я не заметил гниль рядом. А потому, что женщина, которой я доверил детскую, оказалась предательницей.

Я положила кружку на стол.

— Удобно.

— Да.

Он сказал это сразу.

Без защиты.

— Это было удобно. Чудовищно, но удобно. Моя боль получила лицо. Моя вина получила выход. Я мог ненавидеть тебя вместо того, чтобы смотреть на себя, на Харвика, на совет, на род, на стены, которые считал безопасными.

Я молчала.

Он посмотрел на свои мокрые руки.

— В ту ночь я не хотел правды. Я хотел виновного.

Слова были правильные.

Слишком поздние.

Но правильные.

И именно поэтому они причиняли боль иначе, чем оправдания.

Я отвернулась к полке, взяла сухую ткань и начала вытирать стол, хотя там уже было чисто.

— У северных ворот ты спросил, почему я не плачу, — сказала я.

Он поднял голову.

— Помню.

— Я не плакала, потому что думала: если начну, ты решишь, что это вина. Если буду кричать, Харвик скажет — истерика. Если упаду на колени, совет назовет признанием. Мне оставалось только стоять прямо. Даже это вы потом использовали бы против меня, если бы понадобилось.

Он закрыл глаза.

— Найра.

— Не надо.

— Я должен...

— Нет. Не начинай с “должен”. Не сейчас.

Он замолчал.

За стеной тихо кашлянул Тивен. Мы оба повернулись к двери, но Рута сразу сказала из лавки:

— Спит. Просто ворчит носом.

Я выдохнула.

Эррен оперся ладонями о край стола и опустил голову.

— Я искал его.

— Знаю. Ты уже сказал.

— Нет. Я хочу, чтобы ты знала как.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Потому что это тоже часть моей вины.

Я сложила мокрую ткань.

— Говори.

— Первые месяцы я перевернул северные дороги. Все заставы, переправы, погребальные костры, рынки, куда могли продать ребенка с драконьей кровью. Нашел троих детей с похожим огнем. Ни один не был Тивеном. Потом Харвик приносил отчеты: следы ведут к южным болотам, потом к мертвым культистам, потом к людям, которые уже не могли ответить. Каждый след был почти правдой. Почти.

— Он кормил тебя ложью дозированно.

— Да. И каждый раз я верил, потому что хотел верить, что поиск идет. Что я делаю все.

Я посмотрела на него.

— А меня?

Он замер.

— Ты искал меня?

Молчание ответило раньше него.

Но я все равно ждала.

— Нет, — сказал он наконец.

Одно слово.

Лучше, чем ложь.

Хуже, чем нож.

— Почему?

Он провел рукой по лицу. На пальцах осталась вода.

— Потому что если бы нашел, пришлось бы снова услышать то, что ты говорила в детской. А я еще не был готов узнать, что ты могла быть права.

Я кивнула.

Не потому, что приняла. Потому что поняла.

— Вот это и есть твоя вина, Эррен.

Он смотрел на меня.

— Не в том, что тебя обманули. Обмануть можно любого. Не в том, что ты обезумел от боли. Боль ломает даже сильных. Твоя вина в том, что ты не спросил. Тогда — не спросил. Потом — не искал ответ у меня. Пять лет ты искал сына везде, кроме той правды, которую я пыталась сказать тебе в первые минуты.

Его лицо будто стало старше.

— Да.

— И сейчас, если ты снова начнешь решать за Тивена, за меня, за всех, кто стоит ниже твоего герба, ты сделаешь то же самое. Только аккуратнее. С охраной, с заботой, с правильными словами. Но то же самое.

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Я не знаю, как быть отцом ребенку, который боится меня.

Голос был низким. Почти сорванным.

Я не ожидала, что он скажет это.

Не так.

— Сначала перестань быть для него главой рода.

— Я не умею быть кем-то другим.

— Научишься.

— А если не успею?

Я посмотрела в сторону прилавка, хотя из задней комнаты его не было видно.

— Тогда отойдешь и позволишь быть рядом тем, кого он не боится.

Эррен молчал.

Это был самый трудный ответ. Не для меня — для него.

Потом он тихо сказал:

— Хорошо.

Я устала от этого слова.

Но сегодня оно хотя бы не расходилось с делом.

— Я не прошу у тебя прощения, — произнес он.

— Правильно. Я бы не дала.

Он кивнул.

— Знаю.

За дверью задней комнаты Рута снова загремела чем-то нарочито громко. Наверное, давала нам понять, что если разговор станет совсем тяжелым, она войдет и спасет всех кастрюлей.

Эррен посмотрел на дверь, потом снова на меня.

— Что мне делать сегодня ночью?

Я вытерла руки.

— Не уходить далеко. Не подходить близко. Если Тивен проснется, говорить только простое. Не обещать вечного. Не произносить “Черный Кряж”, “забрать”, “наследник”. Не трогать его вещи. Особенно чешую.

— Я понял.

— И спать.

Он почти усмехнулся.

— Не думаю, что смогу.

— Это не просьба. Если ты свалишься завтра, мне придется тратить силы на тебя. Я не хочу.

— Суровая забота.

— Расчет.

— Конечно.

Я взяла сухую ткань и повесила у печи.

Некоторое время мы снова молчали. Уже иначе. Не легче, нет. Но между нами впервые не стоял крик, который оборвали пять лет назад. Он все еще был рядом, в углах, под полками, в воде, где мы мыли детскую миску. Просто теперь у него появились слова.

Из лавки донесся тихий голос Тивена:

— Найра?

Я сразу вышла.

Мальчик лежал под прилавком, глаза открыты, чешуя у груди. Рута сидела рядом на полу, скрестив ноги и держа в руках кружку.

— Я здесь, — сказала я.

Тивен посмотрел за мою спину.

Эррен остановился в дверях задней комнаты.

— Он уйдет? — спросил мальчик.

Я не ответила за Эррена.

Эррен сам опустился на корточки там, где стоял. Далеко. Слишком далеко, чтобы дотянуться.

— Если ты хочешь, я выйду на улицу, — сказал он.

Тивен думал.

— Серые там.

— Мои люди тоже.

— Они твои?

— Да.

— А если плохие?

Эррен не дрогнул, хотя вопрос был страшнее любого обвинения.

— Тогда Найра скажет мне, и я уберу их.

Тивен посмотрел на меня.

— Скажешь?