— Какой? — спросила я.

— Цветы. Холодные. Как от нее.

Вирна.

Я не произнесла имя.

— В детской?

Тивен кивнул.

— Не всегда. В ту ночь.

Эррен сделал короткий вдох, но не сказал ни слова.

— Еще? — спросила я.

— Дым. Но не как огонь. Как мокрое.

— Смола?

— Да. И железо.

Он коснулся повязки на шее.

— Сначала не было железа. Потом было.

Я записывала быстро.

Не рядом с ним. На столе, чтобы он видел, что я не прячу. Каждую фразу коротко, без украшений.

Запах холодных цветов. Мокрая смола. Железо появилось после.

— Руки помнишь?

Он закрыл глаза.

— Не лицо. Руки. Светлые. Они держали ткань. Не меня. Ткань.

— Какую ткань?

Он нахмурился.

— У носа.

У меня похолодели пальцы.

Усыпляющая ткань.

Не мои травы на столе, не чашка настоя, не ошибка дозировки. Ткань с составом, которым можно быстро лишить ребенка сознания.

— Запах трав был?

— Горький.

— Мои травы пахли?

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Твои пахнут теплым.

Так просто.

Так неточно для суда.

И так точно для ребенка.

Я не смогла сразу продолжить.

Эррен смотрел на меня. Не просил. Не оправдывался. Просто ждал, пока я смогу вдохнуть.

— Потом? — спросила я.

Тивен опустил глаза.

— Голос.

— Чей?

Он пожал плечом, но сразу сжался, будто ожидал, что неправильный ответ ударит.

— Не знаю.

— Ничего. Скажи, какой.

— Старый. Сухой.

Харвик.

Рута сжала ложку так, что дерево треснуло.

— Что говорил? — спросила я.

— Не все слова. Куски.

— Какие?

Тивен закрыл глаза и начал говорить медленно, с паузами. Не как человек, который рассказывает. Как тот, кто достает из темноты мокрые, скользкие вещи и не знает, какую можно держать в руках.

— “Не окно... потом окно.” Потом... “Тарн...” — Он нахмурился сильнее. — “Тарн придет после.”

Я перестала писать.

Эррен сделал шаг.

И остановился сам.

Тивен открыл глаза.

— Это плохо?

— Нет, — сказала я. Голос вышел тише, чем нужно. — Это важно.

— Я не знаю точно.

— Ты и не должен знать точно.

— Они потом говорили другое.

— Кто?

— Серые. Когда я плакал. Говорили: “Тарн открыла окно. Тарн отдала. Тарн плохая.” А я... — Он замолчал и прижал чешую к груди. — Я не видел тебя.

Я не двигалась.

— Я видел светлые руки. И Харвика.

Эррен произнес очень тихо:

— Ты видел Харвика?

Тивен сразу напрягся.

Я повернулась к Эррену.

Он поднял ладонь.

— Прости. Не спрашиваю.

Тивен дышал часто, но не ушел под прилавок.

— Не лицо, — сказал он сам через минуту. — Цепь. Серебро. Звук.

Харвик носил серебряную цепь старшего хранителя. Всегда. Даже ночью, если выходил к родовым печатям. Я помнила, как она лежала на его темном одеянии в детской, когда он сказал: “Вот и она.”

— Цепь на груди? — спросила я.

Тивен кивнул.

— Звенела.

Я записала.

Серебряная цепь. Сухой голос. “Тарн придет после.” “Окно потом.”

Эррен стоял у двери задней комнаты, но сейчас выглядел так, будто сам находится в том коридоре пять лет назад и наконец слышит звуки, которые не захотел услышать тогда.

— Потом меня несли, — сказал Тивен.

— Через окно?

Он покачал головой.

— Вниз.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Тетрадь не врала.

Основной вывоз — нижний служебный ход.

— Лестница? — спросила я.

— Темно. Камень. Вода капает. Руки держат сильно. Я хотел... — Он запнулся.

— Что хотел?

— К тебе.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

И мне стало почти нечем дышать.

Он был слишком мал, чтобы знать слова. Слишком мал, чтобы помнить лицо как взрослый. Но тело помнило руки, которые снимали жар мягко. Голос. Запах моих трав. Тепло, которое не держало.

Он хотел ко мне.

А я в это время стояла в детской над пустой колыбелью и кричала про карниз.

— Ты не могла, — сказал Тивен вдруг.

Я подняла на него глаза.

Он смотрел прямо на меня. Бледный, усталый, с повязкой на шее и чешуей в руке.

— Ты не несла.

Слова были маленькие.

Не судебные.

Не полные.

Но они прошли через меня так, как не проходила ни одна бумага.

Я думала, что уже получила доказательство своей невиновности в Сером приюте: тетрадь, запись Харвика, ложное окно, служебный ход. Оказалось, что бумага может очистить имя перед законом, но не снимает то, что пять лет лежало под ребрами.

А ребенок, которого ты не спасла, может сказать три слова — и это место начинает кровить заново.

— Нет, — сказала я. — Не несла.

Тивен кивнул.

Как будто это он меня успокаивал.

Эррен отвернулся.

Не полностью. Просто повернул голову к двери и закрыл глаза. Но я видела, как у него двинулась челюсть. Как руки раскрылись и снова сжались. Как он удержал себя от того, чтобы сейчас сделать с этим признанием что-то громкое, мужское, разрушительное.

Не сделал.

Остался.

— Что еще? — спросил Тивен сам.

Я нахмурилась.

— Что?

— Надо дальше?

— Нет. На сегодня хватит.

— Но...

— Тивен, хватит. Память не надо выжимать. Она и так дала много.

Он посмотрел на Исту.

Та сидела у печи с чашкой и слушала, не моргая. Ее забинтованная рука лежала на коленях. Цепи больше не было.

— Если не говорить, они снова скажут по-своему, — сказал Тивен.

Иста очень тихо добавила:

— Они всегда говорят по-своему.

Рута поставила молоко на край печи.

— Тогда будем записывать, когда сможете. Не когда они хотят.

Я кивнула.

— Да. Завтра. Или ночью, если само придет. Но не силой.

Эррен подошел к столу.

Медленно, чтобы Тивен видел.

— Можно посмотреть запись? — спросил он.

Я отдала лист.

Он читал долго.

Не потому что слов было много. Потому что каждое слово меняло ту ночь окончательно.

“Запах холодных цветов.”

“Ткань у носа.”

“Сухой голос.”

“Не окно... потом окно.”

“Тарн придет после.”

“Серебряная цепь.”

“Вниз. Камень. Вода.”

Он положил лист обратно.

— Это нужно скопировать.

— Скопируем.

— Рувику.

— Да.

— И отдельно в городскую канцелярию.

— Да.

Он посмотрел на меня.

— И в Черный Кряж.

— Осторожно.

— Не совету. Ключникам хранилища.

Вот это было уже новое.

— Почему им?

— Если Харвик использовал нижний ход, серое железо и хранилище, ключники либо участвовали, либо боялись, либо не знали всего. Но если они увидят, что есть живые дети и записи с номерами, кто-то может сломаться.

— А если не сломается?

— Тогда мы узнаем, кто стоит с ним.

Логично.

Опасно, но логично.

— Писать будешь ты, — сказала я. — Но формулировки мои.

Он почти кивнул.

— Разумеется.

Рута усмехнулась.

— Быстро учится.

Эррен посмотрел на нее.

— Стараюсь.

— Не расслабляйся. У нас тут экзамены каждый день.

Тивен тихо выдохнул.

Не смех. Но рядом.

Иста вдруг протянула руку к браслету в медной коробке.

Я остановила ее.

— Не трогай.

— Я не хочу. Просто...

— Что?

— Запиши тоже. Что сняли. Что я сказала стоп. И что он услышал.

Она кивнула на Тивена.

Я написала.

Тивен Драугар подтвердил остановку процедуры после жеста Исты Риварн.

Рута наклонилась через мое плечо.

— Звучит слишком сухо.

— Для бумаги хорошо.

— А для жизни?

Я взяла другой лист.

На нем, ниже двух имен, написала:

Иста сказала “стоп”. Ее услышали.

Тивен сказал, что Найра не несла его из детской. Его услышали.

Тивен смотрел на эти строки долго.

Потом спросил:

— Это останется?

— Да.

— Даже если они скажут другое?

— Особенно если скажут другое.