— Ты в курсе, что вся Академия от последнего первокурсника до магистра считает, что мы встречаемся? — зашипела я, понижая голос до свистящего шепота.

— В курсе, — ответил он. Просто. Спокойно. Его глаза весело блеснули, и это спокойствие взбесило меня ещё больше.

— И ты так спокоен⁈ — Я вцепилась пальцами в его рукав. — Лайам, они говорят… они говорят, что я жила в твоей комнате! Что мы… что мы… — я запнулась, не в силах произнести это вслух. — Что мы спим вместе! Понимаешь? Моя репутация, репутация моей семьи…

— Ну, строго говоря, ты действительно жила в моей комнате, — заметил он тоном заправского философа, и уголок его рта дёрнулся в усмешке. — Четыре дня. Я считал. Даже записывал. Хочешь, покажу график твоего пребывания?

— Я лечила тебя! — взорвалась я. — Ты был при смерти, идиот ты самоуверенный! Это было по строгим медицинским показаниям!

— Конечно, — согласился он, и улыбка стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. — По медицинским. Именно так я всем и говорю. Чисто терапевтические процедуры. Лечебные компрессы, травяные сборы и длительные тактильные контакты.

— Ты… ты им говорил⁈ Ты рассказывал? — в моём голосе зазвенел ужас.

— Ни слова, клянусь, — он картинно прижал руку к груди, туда, где билось сердце. — Клянусь своей стихией. Я никому и ничего не рассказывал. Даже в бреду, Тайл, я хранил нашу тайну.

— Тогда откуда они знают⁈ — почти крикнула я.

Он пожал плечами. Движение было небрежным, но взгляд стал острым, пронзительным. Он наклонился ближе, сокращая расстояние между нами до интимных, опасных сантиметров. Я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке.

— Может, догадались, — прошептал он, и его голос вибрировал, отдаваясь в моём солнечном сплетении. — Может, Райан проболтался. Мой брат любит пускать пыль в глаза в тавернах. Может, у этих древних стен действительно есть уши. А может… — он выдержал паузу, и его серые глаза впились в мои, — … может, это судьба, Тайл. Может быть, это настолько очевидно и правильно, что всем вокруг это ясно, кроме тебя. Может, сама магия мира пытается до тебя достучаться, а ты упорно отрицаешь очевидное.

Я открыла рот, чтобы возразить — чтобы сказать ему, как он не прав, как это глупо, как это опасно — и закрыла его. Потому что в моём арсенале закончились аргументы. Потому что он был прав. Он ничего не рассказывал, но все знали. И он, в отличие от меня, не был этим расстроен. Он не был напуган. Он стоял здесь, в эпицентре сплетен, и выглядел так, будто это была лучшая, самая потрясающая новость за весь семестр. Его глаза сияли тихим, собственническим торжеством.

— Ты невыносим, — выдохнула я, сдаваясь. В моём голосе не было злости, только бесконечная, усталая нежность.

— Ты тоже, — ответил он и легко, невесомо коснулся пальцами моей ладони. — Но я к этому уже привык. Более того, я на это подсел, как на сильнейшее зелье. Без тебя у меня начинается ломка.

В другом конце столовой, в тени массивной мраморной колонны, украшенной лепниной, стояла Лейла. Она видела всё. Каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Её идеально уложенные белокурые волосы, её безупречный наряд, её аристократическая осанка — всё это контрастировало с той бездной, что разверзлась в её душе.

Глаза метали молнии, чистые, яростные, тёмные. Пальцы с такой силой сжимали край серебряного подноса, что побелели костяшки, а ногти оставляли царапины на металле. Она смотрела на Лайама и Эйру — на то, как они стоят в потоке света у окна, как он наклоняется к ней так близко, что их дыхание смешивается, как она краснеет, заливаясь этим своим целительским румянцем, — и внутри Лейлы закипала ярость.

Такая горячая, такая чёрная и концентрированная, что дышать становилось трудно. Это был не просто гнев отвергнутой женщины. Это была гремучая смесь из уязвлённой гордости, зависти и жгучего, невыносимого чувства несправедливости. Как эта серая мышь посмела? Как она посмела забрать то, что по праву принадлежало ей, Лейле? Лайам ap'Шайн — лучшая партия Академии — и эта знахарка в мятом халате?

— Не переживай, милая, — раздался вкрадчивый, скользкий, как мокрый шёлк, голос прямо над её ухом.

Лейла резко обернулась. Рядом, словно материализовавшись из воздуха, стоял высокий парень с неприметным, смазанным лицом. Из тех, что вечно трутся на задворках боевого факультета — тихие, незаметные крысы, которые всё видят, всё слышат и коллекционируют секреты, как другие коллекционируют артефакты. Она не помнила его имени, но он всегда, с какой-то пугающей закономерностью, оказывался рядом, когда происходило что-то… интересное.

— О чём ты? — процедила она, не удостоив его взглядом. Её взгляд был прикован к паре у окна.

— О них, — он небрежно, даже лениво кивнул в сторону Лайама и Эйры. — Трагическая история. Девичьи грёзы, разбитые о суровую реальность. Ты же знаешь про спор?

Лейла замерла. Слово «спор» ударило её, как хлыстом. Она медленно, очень медленно повернула голову.

— Какой. Ещё. Спор? — произнесла она по слогам, и каждое слово упало ледяным кристаллом.

Парень ухмыльнулся. Медленно, противно, со смаком, растягивая момент и наслаждаясь произведённым эффектом. Его маленькие глазки блестели от предвкушения.

— Лайам ap'Шайн заключил пари со своим братцем, Райаном. Около месяца назад, в таверне «Три Дракона». Очень неосмотрительно с их стороны — там такие тонкие стены, что слышно каждое слово. Если наш красавчик Лайам сумеет заставить эту целительскую недотрогу, Эйру Тайл, влюбиться в него по уши и, вишенка на торте, станцевать с ним на весеннем балу первый танец — он выигрывает желание. Любое. А если нет — он проигрывает. Ставки там, говорят, очень высоки. Всё очень просто. И очень грязно.

В голове Лейлы что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло — взорвалось ослепительной, белой вспышкой озарения. Все детали пазла, которые раньше казались разрозненными и жестокими, вдруг сложились в единую, кристально чёткую картину. Его внезапный интерес к этой серости. Его «случайные» встречи. Это представление с ухаживаниями. Это всё было не по-настоящему. Это была игра.

— Спор? — переспросила она, пробуя это слово на вкус, и оно отозвалось сладостью на языке. — Он с ней только из-за спора? Всё это — подстава?

— Ну, я, конечно, не знаю всех деталей из первых уст, — парень театрально пожал плечами, — но Райан, его брат, очень красочно описывал это в таверне пару недель назад, будучи изрядно навеселе. Он ещё смеялся, что Лайам наконец-то нашёл себе развлечение поинтереснее тренировок. Так что не переживай, красавица. Не рви сердце раньше времени. После бала эта грязная игра закончится. Он получит свой выигрыш, поиграет с этой целительской мышью, как кошка с полумёртвой добычей, и выбросит её, как использованный носовой платок. Всё, как обычно. А ты сможешь подобрать то, что останется от твоего ненаглядного, и утешить его. Уверен, он будет в этом нуждаться.

Лейла медленно улыбнулась. Это была жуткая улыбка — хищная, холодная, полная расчётливого, злого торжества. Её глаза, только что пылающие яростью, загорелись новым огнём — огнём ледяного, терпеливого предвкушения. Ярость не ушла, она трансформировалась в оружие.

— Спор, значит, — прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. — Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она — всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно.

Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов.

Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама.