И прежде чем я успела открыть рот, чтобы выдать заготовленную отвратительно-вежливую фразу, воздух разрезал голос. Глубокий, спокойный, полный той самой вибрирующей гордости, которую невозможно подделать.

— Она лучшая на курсе.

Все взгляды, как по команде, обратились к нему. Даже Корнелиус перестал пыхтеть над своим супом. Лайам небрежно держал ножку бокала кончиками пальцев, но его глаза, серьёзные, без тени смеха, были устремлены на леди Монтгомери. Он произнёс это так, будто делал заявление государственной важности.

— Мисс Тайл — самый талантливый целитель в Академии. И это не моё частное мнение. Её дипломный проект по регенерации мягких тканей с использованием лунного мха и алхимической вытяжки из перьев грифона признан выдающимся. Профессор Вязель, который за тридцать лет не похвалил ни одного студента, лично, слышите, лично рекомендовал её для участия в закрытой грантовой программе.

Я уставилась на него, забыв, как дышать. Воздух застрял в лёгких. Он говорил это с такой гордостью, будто мои достижения были его собственными. Будто он сам, своими руками, вырастил этот мох и препарировал грифона. Будто каждое моё пересданное на «отлично» заклинание было его личной победой. Будто он действительно знал, о чём говорит, а не повторял сплетни из коридоров. Будто он действительно мной восхищался, а это восхищение было глубже простого флирта. Это было публичное признание, удар по лицу всех, кто считал мою учёбу блажью. И он нанёс его, не моргнув глазом.

— Ах, как мило! — Леди Монтгомери улыбнулась, но её глаза, холодные, как вода в проруби, оставались стеклянными. Мускул на её шее дрогнул. Она поняла вызов. — Но, конечно, после замужества такие… увлечения придётся оставить. Правда, Корнелиус? Это забавно для юной девицы, но жена лорда не может возиться в крови, как мясник.

— Несомненно, — кивнул Корнелиус, с важным видом поправляя монокль. Стекляшка сверкнула, и я увидела в ней своё искажённое, попавшее в ловушку отражение. — Моя жена не будет работать. У неё будет всё необходимое. Дом, где тридцать две комнаты. Прислуга, которая будет предугадывать её желания. Наряды из столицы для каждого времени года. Зачем ей пачкать руки?

— А если она захочет работать? — спросила Сесиль, откладывая вилку. Её голос прозвучал тихо, но в нём прозвенела лёгкая, заметная сталь. Это был звон вынимаемого из ножен клинка. Она даже не смотрела на Корнелиуса, она разглядывала свой бокал, но всё за столом напряглись.

— Зачем? — Корнелиус выглядел искренне озадаченным, как человек, которому предложили ходить на руках, когда есть ноги. Его брови полезли на лоб. — У неё будет всё. Я обеспечу. Абсолютно всё. Это мой долг, как мужа, запереть её в золотой клетке, где ей не придётся думать ни о чём, кроме меня и наследников.

Лайам ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Он просто смотрел на Корнелиуса. И в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось спрятаться под стол, прикрыв голову руками. Тот самый взгляд, который я видела на боевых турнирах по магическому фехтованию — за долю секунды до того, как он наносил решающий, сокрушительный удар. Взгляд оценки расстояния до цели. Взгляд анатома, изучающего слабые места. Взгляд убийцы, который уже наметил траекторию клинка. Если бы взгляды могли убивать, Корнелиус рассыпался бы в прах, даже не поняв, что умер. За столом повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают фитили свечей, как будто огонь тоже боялся издать лишний звук.

И в этой звенящей, натянутой до предела тишине, когда даже моё сердце, казалось, перестало биться, чтобы не нарушать момент, леди ap'Шайн, истинная королева этой шахматной партии, поставила ферзя на доску.

— Кстати, о личной жизни, — внезапно произнесла она, промокая губы салфеткой белее первого снега, и я почувствовала, как внутри всё сжимается в спазме чистой паники. Сворачивается в чёрную дыру. Она смотрела на меня с тёплой, почти материнской улыбкой, но в её глазах, острых, как осколки алмаза, плясало точное знание того, что она делает. — Эйра, дорогая, у тебя есть молодой человек? Только честно. За столом свои.

Вопрос повис в воздухе, как раскалённый шар, готовый взорваться. Это был не вопрос. Это была детонация. Всё замерло. Время остановилось. Леди Монтгомери перестала жевать и превратилась в соляной столп. Мать застыла с вилкой в руке, и кусочек мяса, наколотый на зубцы, дрожал, как живой. Даже мой отец, вечно отсутствующий, витающий в своих мыслях о бухгалтерии и состоянии конюшен, оторвался от своей тарелки и поднял глаза, почувствовав в воздухе запах озона перед смертельным ударом молнии.

И в этот самый момент Лайам, который как раз поднёс бокал с водой к губам, сделал то, чего не ожидал никто. Он поперхнулся. Громко. Драматично. Эпично. С таким кашлем, будто вода в бокале превратилась в лаву. С брызгами, разлетевшимися на скатерть. С хрипом, от которого вздрогнули все. Все взгляды мгновенно, как подхлёстнутые кнутом, обратились к нему. Лайам кашлял, задыхаясь, прижимая салфетку к губам, и его глаза слезились, краснели, выдавая панику, которую он так тщательно скрывал.

Сесиль, с едва скрываемой улыбкой, заботливо похлопала его по спине — хлопки звучали, как выстрелы. Марк, ничего не понимая, но действуя на автомате, протянул ему свой бокал. Лорд ap'Шайн, величественный и неподвижный, смотрел на сына с лёгким недоумением, приподняв одну бровь на миллиметр. Этот миллиметр был криком «Я вырастил идиота?».

— Простите, — прохрипел Лайам, наконец откашливаясь и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голос его был сорван, хрипл, выдавал всё. — Не в то горло попало.

Я отвернулась. Резко. Слишком резко, до хруста в шейных позвонках. Наши взгляды встретились на долю секунды — его, растерянный, почти панический, с немым криком «прости-меня-я-идиот», и мой, полный ужаса и, к чёрту, нежности, — и я поспешно уставилась в свою тарелку, чувствуя, как горят щёки. Как пылает лицо. Как пожар перекидывается на шею, на грудь, на кончики ушей.

Он знал. Он всё знал. Он знал, о чём я думаю в этот самый момент, когда меня спрашивают, свободна ли я. О ком я думаю, чьё лицо стоит у меня перед глазами, пока я сижу рядом с женихом. И его реакция, этот приступ удушья, была красноречивее любых слов, громче любых признаний в любви. Она кричала на весь зал: «Я боюсь, что она скажет „нет“, но ещё больше я боюсь, что она скажет „да“ про кого-то другого».

— Нет, — сказала я, отвечая на вопрос леди ap'Шайн, и мой голос, к моему собственному изумлению, прозвучал ровно. Спокойно. Почти безразлично. Как у дорогого адвоката. Как у человека, который только что солгал под присягой и не моргнул. — У меня нет молодого человека.

И тут Райан засмеялся. Мой старший брат. Тихий, вечно погружённый в себя Райан, который весь вечер сидел молча, уткнувшись в свою тарелку, как в спасательный круг, и делал вид, что его здесь нет, что он не свидетель этого балагана. Он вдруг издал странный, сдавленный смешок. Короткий, похожий на всхлип. Все посмотрели на него. Он попытался замолчать, сжать губы в тонкую линию, но смех прорывался сквозь них, шипел, булькал, и его плечи тряслись. Он смотрел не на меня. Он смотрел на Лайама, а потом переводил взгляд обратно в тарелку, как будто там была написана самая смешная шутка в мире.

— Райан, — произнесла мать ледяным тоном, который мог бы заморозить океан. Её челюсть была сжата так, что слова выходили процеженными сквозь зубы. — Что смешного? Поделись с нами. Всем интересно.

Он поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом сначала с матерью — и его веселье поугасло. Потом с отцом — и плечи опустились. Потом, на долю секунды, с Лайамом — и в этом обмене взглядами было больше смысла, чем во всех дипломатических нотах вместе взятых. Лайам едва заметно, одними зрачками, покачал головой. «Не смей». И Райан резко замолчал. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, будто ему перекрыли кислород.

— Ничего, — сказал он, откашливаясь в кулак, и его голос звучал глухо. — Просто вспомнил кое-что. Старую шутку. Извините. Нервы.