Я делала пометки в планшете, но руки дрожали. Перо выводило слова, но почерк был неровным, дерганым, совсем не таким, как обычно. Не от страха — я не боялась. Я знала, что Лайам не причинит мне вреда, даже случайно. От восхищения. От чистого, жадного, перехватывающего дыхание восхищения. Он был великолепен. Он был смертоносен. Он был прекрасен в своей ярости, в своей мощи, в своем безудержном движении.
— Стоп! — крикнула я, когда он закончил комплекс. — Подойди.
Он подошел, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опадала часто-часто, как кузнечные мехи. На лбу блестела испарина, собираясь в капли и срываясь вниз по вискам. Рубашка прилипла к телу, стала почти прозрачной от пота, и я отчаянно, изо всех сил старалась не смотреть на то, как рельефно проступают мышцы под тканью. На то, как очерчивается каждая линия плеч, груди, живота. На то, как бьется жилка на шее. Профессионализм, Эйра. Профессионализм. Ты здесь ради науки, а не ради того, чтобы пялиться на него, как девчонка на ярмарке.
Я прокашлялась и ткнула пальцем в его левое плечо. Палец уперся в твердую, горячую мышцу. Я тут же отдернула руку, надеясь, что он не заметил моей заминки.
— Вот здесь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал сухо, — ты открываешься для колющего удара. Видишь? Ты уводишь корпус слишком широко, и противник с копьем или клинком успеет ударить тебя прежде, чем ты завершишь разворот. А здесь, — я указала на правое бедро, не прикасаясь на этот раз, — открытая зона для режущего. Если враг окажется слева и снизу, он рассечет тебе бедренную артерию. Представь, что ты в Мертвых Топях. Вокруг болотные твари. Темнота. Вонь. Крики. И ты только что получил глубокую резаную рану на бедре. Кровь хлещет. Что ты делаешь?
— Продолжаю бой, — ответил он, не задумываясь. Голос был хриплым от одышки.
— Нет, — отрезала я. — Ты истекаешь кровью. Бедренная артерия перерезана. Если ты продолжишь бой, ты потеряешь сознание через две минуты. Через пять минут ты умрешь от кровопотери. Твоя магия тебе не поможет, потому что ты даже заклинание не успеешь дочитать до конца. Что ты делаешь?
Он замолчал. Я видела, как он прокручивает в голове варианты. Его серые глаза стали совсем темными, почти черными в свете фонарей. Челюсть сжалась. Желваки заходили под кожей. Один вариант. Второй. Третий. Я прямо чувствовала, как скрипят шестеренки у него в голове, перебирая возможные решения. Боевые рефлексы, вбитые годами тренировок, кричали: «Бей! Двигайся! Атакуй!» Но логика — новая, непривычная, еще не укоренившаяся логика целителя — шептала другое.
Наконец он сказал — медленно, неуверенно, как будто пробуя слова на вкус:
— Я должен остановить кровь. Быстро. Прямо на поле боя. Прямо во время схватки.
— Покажи.
Он опустился на колено. Земля под ним была холодной, усыпанной мелким щебнем, который тут же впился в ткань штанов. Он не заметил. Положил руку на бедро — туда, где по моему сценарию должна была зиять рана, — и закрыл глаза. Ресницы — темные, длинные — дрогнули. Я подошла ближе, не сводя с него глаз.
Его пальцы дрожали. Я видела это отчетливо — мелкая, предательская дрожь, которую он не мог контролировать. То ли от напряжения после боевого комплекса, то ли от усилия, с которым он пытался переключить магию с боевого режима на целительский. Боевая магия Лайама была подобна огненному шторму — яростная, разрушительная, не признающая полутонов. Целительская требовала противоположного — мягкости, терпения, нежности. Переключиться между ними было все равно что с разбегу нырнуть в ледяную воду. Шок. Сопротивление. Боль.
Золотистый свет заструился из его ладони — неровный, пульсирующий, то затухающий, то вспыхивающий слишком ярко. Он шипел сквозь зубы, и я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как побелели костяшки пальцев на второй руке, сжатой в кулак. Боевой маг внутри него сопротивлялся. Не хотел лечить. Хотел разрушать. Это была борьба — настоящая, изнурительная борьба с самим собой.
Я опустилась рядом с ним на колени. Щебень впился в колени, но я не обратила внимания. Положила свою ладонь поверх его — осторожно, легко, как опускают крыло бабочки.
— Не дави, — сказала я тихо, почти шепотом. — Ты не врага атакуешь, Лайам. Ты лечишь себя. Слышишь? Это не бой. Это исцеление. Представь, что твоя магия — это вода. Теплая, спокойная, текучая. Она не бьет, не разрушает, не вспарывает. Она омывает рану. Мягко. Бережно. Как ручей омывает камешек на дне.
Он выдохнул. Долгий, прерывистый выдох, похожий на стон облегчения. Поток магии под моей ладонью дрогнул — и стал ровнее. Золотистый свет, прежде дерганый и хаотичный, потек спокойно, размеренно, окутывая его бедро теплым сиянием. Я чувствовала, как магия пульсирует под кожей — не яростно, а успокаивающе, как сердцебиение уставшего зверя, который наконец-то лег отдохнуть.
Когда он убрал руку, на месте воображаемой раны не осталось и следа. Даже ткань штанов, которую я предусмотрительно разрезала заклинанием, срослась обратно — целительная магия заодно восстановила и ее. Он поднял на меня глаза, и в них была такая гордость, такая чистая, незамутненная радость, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня, как смотрит ребенок, впервые проехавший на велосипеде без поддержки. Как смотрит щенок, принесший хозяину первую пойманную палку. Как смотрит мужчина, который только что одержал самую важную победу в своей жизни — победу над собой.
— Получилось, — сказал он. Голос дрогнул.
— Получилось, — подтвердила я, и улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Я не пыталась ее сдержать — это было бессмысленно. — Но это только начало. Давай еще раз. Теперь с колющим ранением в плечо.
Мы тренировались до глубокой ночи.
Полигон опустел окончательно. Магические фонари горели уже не в полную силу — они были настроены на закатное затухание и сейчас светили вполсилы, отбрасывая длинные, размытые тени. Луна наконец взошла — огромная, бледно-золотая, похожая на слепой глаз, уставившийся на нас с небес. Звезды сыпали ледяным светом. Ветра не было, и тишина стояла такая глубокая, что звенело в ушах.
А мы все отрабатывали и отрабатывали. Ранение в грудь — проникающее, с повреждением легкого. Лайам задыхался, но упрямо клал руку на грудь и заставлял магию исцелять разорванные ткани. Ранение в бок — глубокое, с внутренним кровотечением. Он побледнел, сжал зубы до скрежета, но довел заклинание до конца. Ранение в ногу — раздробленная кость, которую нужно было сращивать, сантиметр за сантиметром. Он ругался сквозь зубы такими словами, которые я не слышала даже от портовых грузчиков, но не останавливался. Ожог. Ушиб. Глубокая царапина от когтей болотной твари — ее я имитировала с помощью учебного артефакта, старого, дребезжащего, который создавал иллюзию рваной раны с реалистичной болью. Лайам шипел, ругался, иногда срывался, и тогда его магия вспыхивала слишком ярко, причиняя еще большую боль, а я заставляла его начинать заново. Снова. Снова. Снова.
Но он не жаловался. Ни разу. За всю ночь — ни одной жалобы, ни одного упрека, ни одного косого взгляда. Просто смотрел на меня своими серыми глазами, полными решимости, и делал. Падал — и вставал. Ошибался — и исправлял. Уставал так, что руки тряслись, — и все равно поднимал ладонь, зажигал золотистый свет и лечил. Лечил себя. Учился. Рос.
Когда часы на башне пробили полночь — низкий, гулкий звон, поплывший над Академией, — я скомандовала остановиться. Голос охрип. В горле першило. Ноги гудели так, будто я сама прошла весь этот ад вместе с ним. Лайам рухнул на скамейку у края полигона — тяжело, всем весом, так, что доски жалобно застонали. Его рубашка была мокрой насквозь, хоть выжимай. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, по вискам текли струйки пота. На руках — на предплечьях, на ладонях — красовались несколько настоящих царапин и синяков, результат неудачного падения на щебень. Он был измотан. Выжат. Опустошен. Но в его глазах — в этих невозможных серых глазах — все еще горел огонь.
— Ты жестокая, — выдохнул он, откидывая голову на спинку скамейки. Грудь все еще вздымалась часто, но дыхание уже выравнивалось. В голосе не было обиды. Только усталость — глубокая, до костей. И что-то еще, что я не смогла сразу распознать. Что-то теплое, почти нежное. Благодарность? Восхищение? Удивление от того, что он выдержал?
