Я потянулась всем телом, от кончиков пальцев до пяток, и позвоночник издал тихий, довольный, почти кошачий хруст. В комнате стояла та самая идеальная тишина, которая бывает только тогда, когда ты в ней одна. Абсолютно одна. Кровать Миры была аккуратно, почти педантично застелена — она уехала к родителям сразу после пар в пятницу, сбежала, даже не дождавшись ужина, набив сумку артефактами и грязными мантиями. Я осталась одна. Свободная. Никем не контролируемая. И, самое главное, никем не донимаемая.

Потому что последние четыре дня Лайам ap'Шайн меня не трогал.

После того вечера в аудитории, после того, как я ушла с ледяным, пропитанным обидой и гордостью «разберись в своей голове», я ждала бури. Я готовилась к ней, как к долгой, изнурительной осаде. Я прокручивала в голове десятки сценариев: он подойдет в коридоре, перегородив путь широким плечом; он перехватит меня после пар у выхода из целительского корпуса, схватит за локоть; он, возможно, даже рискнет подкараулить у самого общежития, игнорируя бдительную комендантшу и магическую сигнализацию. Я репетировала ответы перед зеркалом. Я оттачивала ледяной, неприступный тон, продумывала, как буду смотреть сквозь него, как пройду мимо, не замедляя шага, как сохраню лицо.

Я была готова к войне. К настоящей, полномасштабной войне. А он не пришел. Просто не появился.

В понедельник я с утра до позднего вечера сканировала взглядом коридоры боевого факультета, делая вид, что просто иду по делам, просто занесла учебники в библиотеку, просто решила прогуляться. Во вторник я слишком долго и придирчиво выбирала стол в общей столовой, чтобы видеть входные двери и засечь момент его появления. В среду я поймала себя на том, что вслушиваюсь в разговоры за соседними столиками, выискивая упоминания его имени, его фамилии, хоть что-то. В четверг злость достигла пика — я злилась на него яростно, до зубовного скрежета, за то, что он заставил меня ждать, за то, что я вообще жду, за то, что я думаю о нем. В пятницу я уже злилась только на себя. Потому что вместо облегчения от его отсутствия, вместо долгожданного покоя я чувствовала… что?

Беспокойство? Глухое, ноющее, как старая рана? Пустоту? Разочарование, от которого сводило желудок? Нет. Точно не разочарование. Этого слова я боялась больше всего. Я же сама его прогнала. Сама, своими словами, своей гордостью. Я сказала ему разобраться. Он разбирался. Настолько хорошо, настолько основательно, что растворился в воздухе, как утренний туман, как дым от погасшей свечи.

Мира, вернувшись в среду, застала меня за бессмысленным, механическим перекладыванием учебников. Я уже в третий раз расставляла их строго по алфавиту, хотя обычно мне было глубоко, абсолютно безразлично, где лежит «Основы анатомии» по отношению к «Теории магических потоков». Лишь бы под рукой были.

— Ты чего? — спросила она, скидывая туфли в угол и с тяжелым вздохом падая на кровать. В ее голосе сквозило подозрение, смешанное с искренним беспокойством.

— Ничего, — ответила я слишком быстро и слишком резко. Слишком громко.

Мира хмыкнула, вытянулась на покрывале и уставилась в потолок, закинув руки за голову.

— Знаешь, когда человек перекладывает учебники в сотый раз, это значит, что он ждет вестей. Или человека. Или чуда. Или все сразу.

— Я не жду. Ничего и никого.

— Конечно, нет. — Она лениво повернула голову и посмотрела на меня с высоты своего возраста и опыта. — Просто скажи ему, что ты злишься. Мужчины не понимают намеков. Они понимают только слова. Желательно короткие и с глаголами.

— Я не злюсь!

— Ты перекладываешь учебники по алфавиту, Эйра. Это крик о помощи. Клинический симптом.

Я тогда промолчала, стиснув зубы до скрежета. Мира была умной. Слишком умной для моей же пользы. Слишком проницательной.

И вот наступила суббота. День, когда я могла не думать о нем. День, который принадлежал только мне. День свободы.

Я вылезла из теплой, уютной постели, накинула мягкий, пушистый халат, который Мира называла «безразмерным счастьем» и грозилась выкинуть, и побрела в умывальную комнату. Коридор женского общежития тонул в утренней полудреме. Все двери были плотно закрыты — соседки либо разъехались по домам, либо отсыпались после тяжелой учебной недели, наглухо задёрнув шторы. В умывальной пахло мятной пастой, влажной керамикой и мыльной пеной. Я умылась ледяной водой, фыркая и отплевываясь, привела волосы в относительный порядок, чувствуя, как прохлада смывает остатки сна, освежает мысли.

Я уже собиралась вернуться в комнату, чтобы наконец позавтракать в тишине и гордом одиночестве, как вдруг замерла.

Шаги. Тяжелые, уверенные, мужские. Они раздавались в дальнем конце коридора, приближаясь, не сбавляя темпа. В женском общежитии. На третьем этаже. Где комендантша, которая зорче сторожевого цербера, не пропускала даже почтальонов с уведомлениями, даже курьеров с доставкой.

Я застыла у своей двери, не в силах пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Нет. Не может быть. Этого не может быть. Это ошибка. Случайность. Или я еще сплю, и это продолжение моего лихорадочного сна.

Шаги стихли прямо за моей спиной. Тишина стала абсолютной. Оглушительной. Стук в дверь. Три удара. Коротких. Спокойных. Уверенных. Без той наглой, развязной самоуверенности, которая была в нем обычно, но и без тени сомнения или робости. Так стучат, когда точно знают, что им откроют.

Я не двинулась. Стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край халата, и смотрела на деревянную поверхность двери, за которой чувствовалось чужое, напряженное присутствие. Может быть, если замереть и не дышать, он уйдет? Решит, что ошибся? Что меня нет? Что я уехала?

— Эйра, я знаю, что ты там. — Голос Лайама прозвучал приглушенно, но каждое слово было четким, как удар хрусталя о стекло. — Открывай.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеный, сумасшедший пульс. Как он прошел? Какого демона он здесь делает в субботу в восемь утра? Как он вообще узнал номер моей комнаты?

— Эйра, — повторил он. Терпеливо. Спокойно. Сдержанно. Это было хуже, чем если бы он ломился в дверь с криком.

— Что тебе нужно? — выдавила я, надеясь, что голос звучит ровно, холодно, с ледяным безразличием. Он не звучал. В нем была хрипотца только что проснувшегося, растерянного человека, и это бесило до скрежета зубовного.

— Поговорить.

— Мы не договаривались.

— Поэтому я и пришел.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать рассыпавшееся самообладание по кусочкам. Поправила халат, убедилась, что запахнут как следует, что не видно ничего лишнего. Провела ладонью по волосам, хотя это было уже безнадежно. Потом, набравшись смелости, которая рождалась где-то глубоко в животе и поднималась к горлу горькой, обжигающей волной, повернула ручку.

Он стоял на пороге моей комнаты. В женском общежитии. На пороге моей личной, заповедной территории. И выглядел так, будто это самое естественное, самое правильное место в мире.

На нем была простая белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и смуглую, гладкую кожу. Темные брюки сидели идеально, подчеркивая длинные, сильные ноги. Волосы, вечно взлохмаченные, словно он только что встал с постели и даже не удосужился причесаться, сегодня выглядели… причесанными. Более того — они были уложены. Не идеально, не вылизанно, но видно было, что он старался. Это пугало больше, чем если бы он явился в полной боевой форме. В руках он держал небольшую коробку из плотного, дорогого картона, перевязанную тонкой атласной лентой цвета слоновой кости.

Я уставилась на коробку. Потом на него. Потом снова на коробку.

— Ты… — голос предательски сел. Я прокашлялась, чувствуя, как краска заливает щеки. — Как ты прошел?

— Дверь была открыта, — сказал он с невозмутимым видом, будто это объясняло абсолютно всё. — Я просто вошел.

— Там комендантша! — Я почти шипела, чувствуя, как возмущение и неверие борются во мне с чем-то, подозрительно похожим на восхищение. — Там магическая защита! Сигнализация! Артефакты слежения!