— Никаких «но». — Я вырвала локоть из его ослабевшей хватки с такой силой, что он покачнулся. — Ты сказал «да». Точка. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ты сделал это. Ты — тот, кто должен был рвать глотки любому, кто посмеет косо на меня посмотреть. Ты — мой защитник по праву крови. А вместо этого ты продал меня своему другу за «желание». Как вещь. Чего он хотел, Райан? Денег? Власти? Или просто удовлетворить свое эго, доказав, что может уложить в постель даже такую колючую стерву, как я?

Райан зажмурился, и на его лице отразилась такая агония, будто я проворачивала нож в его сердце.

— Я не… я не думал, что всё так обернется. Я идиот. Я трус. Я не должен был… Но выслушай!..

— Я не хочу слушать твои оправдания. Ни сейчас. Никогда. — Я отрезала эти слова так чисто, будто хирургическим скальпелем удаляла злокачественную опухоль. — Всё, что ты можешь сказать, будет лишь попыткой убаюкать твою собственную совесть. Мне не нужны твои сопли. Мне нужно, чтобы ты исчез из моей жизни так же легко, как ты исчез из роли моего брата.

Я развернулась и пошла прочь. Спина была прямой, как струна, шаг — чеканным. Я не оглядывалась. Но спиной, кожей, каждым нервным окончанием я чувствовала его взгляд. Взгляд человека, смотрящего на руины, которые он сотворил своими руками. Где-то внутри, под слоем льда и пепла, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Печаль по тому, кем он был для меня? Я безжалостно раздавила это чувство каблуком своего презрения. Жалость была непозволительной роскошью. Она делала меня уязвимой. А я больше не могла позволить себе быть уязвимой.

Вторым был Лайам. И его тактика отличалась от напора Райана, как удушающая ласка отличается от удара кулаком. Он не кричал, не хватал меня за руки, не требовал. Он просто… был. Везде. Он стал моей тенью. Моим наваждением. Моим персональным призраком.

В столовой, когда я давилась безвкусной овсянкой, глядя в одну точку, он сидел за дальним столом, в самом темном углу. Он не ел. Он просто смотрел. Я чувствовала этот взгляд — тяжелый, обжигающий, полный такой тоски, что он, казалось, прожигал во мне дыру. Он смотрел, как я подношу ложку ко рту, как я вытираю губы салфеткой, как я встаю и ухожу. И я уходила, неся на себе этот взгляд, как груз в сотню тонн.

В библиотеке, когда я, сгорбившись, в очередной раз перерисовывала схему кровеносной системы, он сидел у окна. В руках он держал какую-то книгу, но его глаза — эти дьявольски красивые серые глаза — были устремлены на меня. Я поднимала голову, наши взгляды встречались, и он не отводил своего. В нем было столько боли, столько немой мольбы, что у меня перехватывало дыхание. Он смотрел так, будто я была его кислородом, а он медленно задыхался в вакууме моей ненависти. И в такие моменты я ненавидела его еще сильнее. За то, что он заставлял меня сомневаться в своей правоте. За то, что он был так чертовски убедителен в своей невербальной агонии.

В среду это молчание, эта тихая, изматывающая осада, достигла своего апогея. Я выходила из лаборатории после четырех часов практических занятий по регенерации. Мои глаза слезились от напряжения, в висках пульсировала тупая боль, а халат был забрызган какой-то липкой физиологической жидкостью. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка. И у двери стоял он. Ждал. Прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди, он выглядел еще хуже, чем Райан днем ранее. Лицо осунулось, заострив скулы и сделав его похожим на хищника, загнанного в угол. Щетина, темная и жесткая, покрывала щеки и подбородок, придавая ему вид безумного отшельника. А под глазами залегли такие черные круги, будто он неделю провел в пыточной камере. Но самым страшным был его запах. Когда я проходила мимо, меня окатило волной его аромата — не привычного парфюма с нотками сандала и цитруса, а запаха отчаяния. Крепкого кофе, которым он, видимо, только и питался, табачного дыма и чего-то еще — едва уловимого, горького, как полынь. Запаха вины.

— Эйра. — Его голос прозвучал надтреснуто, он сорвался на полуслове. Он отлепился от стены, но не сделал шага навстречу, уважая границы, которые сам же и уничтожил. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Знаю, что один только вид меня вызывает у тебя тошноту. Но… пожалуйста. Дай мне одну минуту. Шестьдесят секунд. Я прошу не ради себя. Ради тебя. Ради нас… точнее, ради того, что могло бы быть. Я расскажу тебе всё. Без лжи. Без уловок. Всё, что ты захочешь знать.

Я замерла. Моя ладонь, сжимавшая ремешок сумки, побледнела от напряжения. Я подняла на него взгляд и позволила себе — впервые за эти дни — посмотреть по-настоящему. Не сквозь, не мимо, а прямо в эти серые омуты. Я увидела там не просто муку. Я увидела бездну. Человека, который стоит на краю и понимает, что единственная рука, которая могла бы его спасти, только что толкнула его в пропасть. И в этой бездне я увидела отражение своей собственной боли. Это было так невыносимо, так мучительно, что у меня перехватило дыхание. Что-то в груди дрогнуло, треснула та самая ледяная корка, которой я так старательно покрывала свое сердце. Я ненавидела его за эту трещину.

— Одна минута, — произнесла я сухо, и мой голос эхом разнесся по пустому каменному коридору.

Он выдохнул. Этот звук был полон такого невероятного, почти животного облегчения, что у меня защипало в носу. Он провел дрожащей рукой по лицу, собираясь с мыслями.

— Спор… — начал он и запнулся, потому что само это слово, казалось, обжигало ему язык. — Спор был идиотской, ребяческой, трусливой ошибкой. Я заключил его не потому, что хотел унизить тебя или развлечься. Я заключил его, потому что боялся. До усрачки боялся, Эйра. Ты была… неприступной. Идеальной. Ты смотрела сквозь меня, и каждый твой ледяной взгляд был как пощечина. Я думал, что у такого, как я, у парня с репутацией бабника и повесы, нет ни единого шанса просто подойти к тебе и сказать: «Привет, ты мне нравишься». Ты бы посмеялась надо мной или, что еще хуже, просто не заметила. Спор был щитом. Дурацким, бумажным щитом, за которым я спрятал свою трусость. Он был предлогом. Самым идиотским предлогом из всех возможных.

Он говорил быстро, сбивчиво, слова лились потоком, словно он боялся, что я не дослушаю. Его глаза горели, он пытался достучаться до меня, вбить каждое слово в мою голову.

— Но всё, что было потом, Эйра, — его голос упал до шепота, и в нем зазвучала такая интимная, обнаженная мольба, — всё, что случилось после первого поцелуя… это было по-настоящему. Каждое мое слово. Каждый взгляд. Каждое чертово прикосновение. Я не играл. Я забыл о споре на следующий же день после того, как ты впервые улыбнулась мне. Настоящей улыбкой. Я нырял в это чувство с головой, я тонул в тебе, и мне это нравилось. Ты стала моим наваждением. Не спором, не целью, а смыслом. Я…

— Минута истекла, — перебила я его. Голос был ровным, как линия на кардиографе мертвеца.

Он осекся. Слова, готовые сорваться с его губ, замерли, превратившись в тишину. Пламя надежды, которое только что разгоралось в его серых глазах, с невероятной, трагической быстротой погасло, оставив после себя только холодный пепел. Он смотрел на меня, и его лицо разрушалось на моих глазах, как падает карточный домик.

— Эйра… — прошелестел он, и это было уже не имя, а стон.

— Ты заключил пари на меня, — повторила я, чеканя каждое слово, словно выбивая его на могильной плите наших отношений. — Ты использовал мои чувства, чтобы выиграть у моего брата. Всё остальное — лирика, Лайам. Красивая, жалостливая лирика, которая не меняет сути фактов. Ты сделал из меня разменную монету.

— Но это не так! — Его крик сорвался внезапно, громко, и эхо разнесло его по всему коридору. В его голосе больше не было мольбы, было отчаяние раненого зверя, который бьется в капкане. — Ты же чувствовала это! Вот здесь! — Он ударил себя кулаком в грудь, прямо в сердце. — Ты же отвечала на мои поцелуи! Твои губы не лгали мне! Твое тело не лгало! Ты была счастлива со мной, я знаю! Я видел это в твоих глазах каждую секунду! Это не могло быть ложью! Это не может быть уничтожено из-за дурацкой формальности в начале!