— Не знаю. На набережной стоял. В пальто. Дал монету и сказал: отнеси в лавку на набережной, отдай хозяину.

— Как выглядел?

Мальчишка наморщил лоб. Честно пытался вспомнить.

— Ну… такой. Обычный. Не старый, не молодой. В пальто. Пальто серое. Не помню.

[Понятно, что ничего не понятно.]

— Понятно, что смысла искать отправителя уже нет, — вздохнул я.

Я дал мальчишке ещё монету. Он сверкнул пятками и исчез. Клиентка у прилавка проводила его взглядом и повернулась к Асе:

— Это у вас всегда так?

— Только по четвергам, — улыбнулась колдунья.

Ящик был деревянный, некрашеный, без маркировки. Замок простой, даже не запертый, по сути просто для того, чтобы крышка не отскочила сама. Внутри находились письмо и свёрток.

Письмо было написано на плотной бумаге, тот же, уже знакомый мне каллиграфический почерк, без подписи. Чернила тёмно-синие, строчки ровные, ни одного исправления.

«Стабилизатор пространства. Болванка и чертежи прилагаются. Срок: до конца месяца. Обратный адрес на ящике. Надеюсь, вы, как я и почувствовал при встрече, окажетесь достаточно порядочным, чтобы не проигнорировать эту посылку и выполните свою часть нашей неофициальной сделки.»

Ни «пожалуйста», ни «буду благодарен», хотя он явно был человеком интеллигентным. И, похоже, мы с ним встречались? Он заходил в лавку в какой-то момент?

Развернул свёрток. Металлическая сфера размером с два кулака, полая, тяжёлая. Матовая поверхность без единого шва. Качество литья было отличным: ни рытвин, ни неровностей. Кто-то заказывал болванку у хорошего мастера. Рядом лежал сложенный лист, явно с чертежами.

Я поднялся в библиотеку, развернул чертёж на столе. Стола не хватило. Я посчитал: сто двенадцать контуров.

Каждый требовал точности, ошибка в любом из них означала пересборку всей сферы. Работа серьёзная, выше уровнем, чем всё, что я делал до этого, включая подделки для Савельева и «Якорь верности».

[Стабилизатор пространства. Редкий артефакт, милый. Сфера внутри не сплошная, там в вакууме размещен сложнейший механизм из золота, ориалха, чистейшего железа, очищенного от примесей маной и так далее, который запечатывают в полностью герметичный шар. Уже создание такой болванки требует не только высочайших навыков, но и инструментов и приборов на сотни и сотни тысяч. А полностью готовый стабилизатор может стоить в худшем случае миллионов пятнадцать. Но без него невозможно создание некоторых особо тонко настраиваемых артефактов. У моего первого хозяина был такой, только поменьше. Без стабилизатора поле таких артефактов «плывёт», и измерения невозможны.]

— Кому бы это могло понадобиться?

[Тому, кто работает с точнейшими устройствами. Или исследует что-то старое и опасное. Таких людей немного.]

Вопросов становилось больше, ответов не прибавлялось. Но артефакт нужно было сделать, и сделать хорошо. Покровитель пока помогал, и его помощь стоила куда больше, чем несколько дней моей работы.

Работал я три дня, и сразу же стало понятно, что все действия таинственного покровителя были не просто так. Чертеж, что он приложил к сфере, было невозможно воспроизвести обычными методами. Справиться тут могла только Лунная Чернильница или нечто настолько же «нечестное».

И так как сфера снаружи была абсолютно гладкой, понять, что и куда наносить, без Лавки, которая через монокль показывала мне всю структуру, стало бы настоящей пыткой. По сути, проделать такую работу быстро и чисто, не смогло бы подавляющее большинство даже куда более опытных, чем я, артефакторов.

И уже это давало четкое понимание: покровитель знает про Лавку и ее свойства куда больше, чем должен посторонний.

Первый день: кабинет, стол, Лунная Чернильница, монокль. Лавка проецировала схему, я сверялся и наносил контуры на сферу. Стеклянное перо ложилась в руку привычно, кончик скользил по металлу, оставляя линии тоньше волоса.

Первые десять контуров были разминочными: простые, линейные, соединительные. Дальше пошли сложнее: двойные петли, узлы переключения, контуры обратной связи. Каждый следующий цеплялся за предыдущие, и ошибка в одном потянула бы за собой весь каскад.

К обеду я сделал двадцать. К вечеру тридцать с лишним. Рука устала: пальцы начали чуть подрагивать, и я заметил, что последние два контура легли где-то на двадцатую долю миллиметра левее нужного. Допустимо, но на грани. Следующий мог лечь ещё левее, и тогда пришлось бы стирать и переделывать последние четырнадцать.

Остановился. Размял пальцы. Убрал Чернильницу в футляр. Когда рука начинает врать, нужно остановиться.

Ася заглянула в кабинет с тарелкой. Жареная картошка с луком и кусок хлеба.

— Ешь. Ты пропустил обед и ужин, — сказала она.

— Спасибо.

— Сложный артефакт?

Посмотрел на сферу. Треть контуров нанесена, две трети впереди, и это будут более сложные две трети. Сфера лежала на мягкой подкладке, и в свете настольной лампы нанесённые контуры чуть поблёскивали, как паутина после дождя.

— Очень сложный, — кивнул я.

Ася поставила тарелку на край стола, подальше от чертежей, и ушла. Не стала спрашивать, для кого и зачем. Знала, что расскажу, если сочту нужным.

Второй день: основная масса. Пятьдесят с лишним контуров, один за другим. Каждый занимал от десяти до двадцати минут. Перерывы каждые два часа: встать, пройтись по коридору, размять кисть.

Также в эти паузы, чтобы отвлечься, я доставал камертон Апостофина, и пытался понять принцип его работы. Лавка объяснить не могла, так как сама не особо понимала.

Я брал с полки артефакт, любой. Подносил камертон. Пытался уловить разницу: звучит ли камертон иначе рядом с заряженным амулетом, чем рядом с пустым? Менялся ли тон у повреждённого контура? Чувствовал ли я что-то, чего не чувствовал через монокль?

Не чувствовал. Камертон вибрировал неодинаково на разных артефактах, но в этой разницы не было на первый взгляд ровно никакой системы. Если верить Лавке, а не верить причин не было, это был невероятно мощный инструмент. Но путь к нему был столь же невероятно длинным, и пока я стоял в самом его начале, если вообще можно было сказать, что я на него вступил.

Монокль я снимал и надевал десятки раз, проверяя, ложатся ли линии на нужные точки. К середине дня вошёл в ритм, и рука пошла увереннее. Знакомое ощущение, когда работа перестаёт быть задачей и становится процессом, и пальцы знают, что делать, раньше, чем голова успевает подумать. Так было с часами в прошлой жизни. Так теперь было с артефактами.

В одном месте перо чуть дрогнуло, и линия начала отклоняться.

[Стой. Правее на градус.]

Замер. Скорректировал. Довёл. Лавка видела каждый контур одновременно со мной, и её восприятие было точнее моего. Не впервые, но каждый раз заново удивляло, насколько это облегчало работу.

К ночи я был измотан. Ася снова принесла еду, на этот раз уже молча, просто поставила тарелку и ушла.

Лёг, уснул мгновенно.

Третий день: нанёс оставшиеся контуры, потом была калибровка. Последние двадцать, однако, дались они вообще не легче. Это были самые чувствительные, самые тонкие линии, где допускалось отклонение не толще волоса, и я буквально обливался потом на каждом повороте и движении руки.

Финальную калибровку, занявшую два часа: проверку каждого контура через монокль, подгонку неточностей, общую настройку, — я делал уже далеко за полночь.

Лавка всё проверила.

[Чисто. Все сто двенадцать держат. Хорошая работа, милый.]

Взял сферу в руки. Тёплая, она чуть гудела и создавала странное ощущение, что ее не существует и в моей ладони была пустота. Вибрация была ровной, устойчивой.