— Это ты не смей, — ответила я. — Не смей стоять здесь и делать вид, что у тебя ещё есть право говорить мне, что можно, а что нельзя. Вон из моего дома.

— Вера, давай не при ней.

— О, правда? Тебе неловко? Как жаль. А мне вот уже почему-то нет.

— Нам надо поговорить спокойно.

— Спокойно? — Я улыбнулась так, что заболели скулы. — Спокойно ты будешь обсуждать график свиданий с детьми у юриста. А сейчас — вон.

Лиза всхлипнула:

— Я не хотела…

— А вас я вообще не спрашивала, — оборвала я. — Уходите оба.

— Вера… — Андрей шагнул ко мне.

— Не подходи.

Голос у меня был такой, что он остановился.

В дверях дома появился Глеб.

Маленький, босой, с машинкой в руках.

— Мам?

У меня оборвалось сердце.

— Иди в комнату, — сказала я, не оборачиваясь.

— Почему вы кричите?

Андрей рванулся к нему.

— Сынок…

— Не трогай его! — Я заслонила собой дверь так резко, что Арчи, до этого молча стоявший у стены, глухо рыкнул.

Глеб смотрел на нас круглыми глазами. Потом на Лизу. Потом снова на отца.

И я поняла: вот оно. То мгновение, после которого у ребёнка уже никогда не будет прежнего мира.

— Матвей где? — спросила я почему-то.

— Я здесь, — донеслось с лестницы.

Он стоял чуть выше, мертвенно бледный, с тем лицом, которое бывает у подростков, когда они за одну минуту становятся старше на несколько лет.

— Уведи брата, — сказала я.

Матвей не спросил зачем. Просто подошёл, взял Глеба за плечи.

— Пошли.

— Но…

— Пошли, Глеб.

Младший заплакал сразу. Без звука сначала, открытым ртом, как дети плачут от непонимания. И это было страшнее крика.

Андрей дёрнулся к ним.

— Глеб…

— Не смей! — Я сама не узнала свой голос. — Не смей сейчас делать из себя отца года! Вон отсюда! Оба!

Лиза прижала ладонь ко рту. Андрей стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто только сейчас понял масштаб того, что натворил.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я заберу вещи, — сказал он наконец.

— Нет. Сейчас ты уйдёшь так. За остальным придёшь, когда меня не будет дома. Или я выставлю на крыльцо.

— Вера, ты не в себе.

— Зато ты, я смотрю, образец здравомыслия.

Он сделал ещё одну попытку:

— Дети не должны это видеть.

— Ты об этом надо было думать раньше. До того как сунул член не туда.

Лиза закрыла глаза. Андрей побледнел.

Хорошо. Пусть. Хоть кому-то сегодня будет так же больно, как мне.

— Уходи, — повторила я.

И он ушёл.

Не геройски. Не хлопнув дверью. Не сказав ничего умного и страшного.

Просто ушёл. Под дождь. К беременной любовнице. С лицом человека, который всё ещё надеется, что как-нибудь потом это можно будет объяснить.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди веранды и не могла вдохнуть.

Потом медленно повернулась к окну. На стекле дрожали капли дождя. Во дворе, у самой дорожки, под серым небом, стоял мой колючий куст — ещё не посаженный, жалкий, тонкий, в чёрном пакете с землёй.

Как будто ждал.

Когда тебя выгоняют из собственного дома, ты не думаешь о высоком.

Не о любви. Не о судьбе. Не о том, что «сам виноват». Всё это приходит потом — если вообще приходит. Сначала в голове только бытовой, унизительный шум: куда ехать, где ночевать, что взять, что сказать детям, как смотреть в зеркало, если на щеке всё ещё горит след от жены.

Я сидел в машине и смотрел на мокрый двор сквозь лобовое стекло.

Двор был моим. Дом — моим. Вера — моя. Дети — мои. Даже этот чертов белый дог, который сейчас, наверное, стоит у двери и не понимает, почему я ушёл, — тоже мой. Всё моё. Всё, во что я был вшит двадцать лет. И всё это сейчас осталось по ту сторону дождя, а я сидел с телефоном, кошельком и связкой ключей, которые вдруг перестали что-то открывать.

Лиза молчала на соседнем сиденье.

Она плакала ещё на веранде, потом замолчала так резко, будто выгорела. Смотрела перед собой, обнимая живот, и от этого мне было ещё тяжелее. Потому что злиться на неё было проще, чем признавать собственную роль. А когда она затихла, все стрелки внутри меня начали закономерно разворачиваться туда, куда я старательно не смотрел.

К себе.

— Скажи что-нибудь, — произнесла Лиза наконец.

Я усмехнулся без веселья.

— Например?

— Не знаю. Что всё не так. Что ты что-нибудь придумаешь. Что…

— А что тут уже можно придумать?

Сказал — и сам услышал, сколько в голосе усталости. И злости. И трусости, конечно. Всего того, что мужчинам вроде меня кажется тяжёлой жизнью, хотя на самом деле это просто последствия наших же решений.

Она отвернулась к окну.

— Ты меня ненавидишь.

— Сейчас я ненавижу всех, — ответил я честно.

— Прекрасно.

— А ты чего ожидала? Что после такого разговора я выйду и скажу: «Спасибо, Лиза, ты всё сделала правильно»?

— Я ожидала, что ты хоть раз не будешь вести себя так, будто я испортила тебе день, а не жизнь.

Я стиснул руль. Сильно. До белых костяшек.

— Ты пришла к моей жене.

— К твоей жене, которая имеет право знать, что её муж делает ребёнка другой!

— Я сам собирался сказать.

— Когда? — Она повернулась ко мне резко. — Когда ребёнок в школу пойдёт?

Я ничего не ответил.

Потому что не знал.

Точнее, знал, но ответ был слишком жалкий даже для внутреннего монолога: я ждал правильного момента. Как будто такие вещи можно сообщать под хорошую погоду, после удачного ужина, в день, когда младший в саду не капризничает, а старший не ссорится с тобой из-за оценок. Как будто катастрофа становится гуманнее, если тщательно выбрать для неё дату.

Я включил дворники. Они скрипнули по стеклу, размазывая дождь в две кривые полосы.

— Куда мы едем? — спросила Лиза.

Мы.

Это «мы» отозвалось во мне глухим раздражением. Не потому, что я не понимал, как теперь всё устроено. Понимал. Именно это и бесило. Несколько месяцев назад можно было ещё притворяться, что есть «я» и отдельно обстоятельства. Теперь не получалось. Теперь была беременная женщина рядом, ребёнок, которого я не просил, но который всё равно уже существовал, и жена, смотревшая на меня так, словно я умер у неё на глазах, но почему-то продолжал дышать.

— К тебе, — сказал я.

— Надолго?

— Лиза…

— Я просто спрашиваю.

Нет, не просто. Конечно, не просто. Она спрашивала о том, о чём я сам боялся думать: это уже навсегда или всё ещё временно? Я уехал к любовнице или переселился к женщине, которая родит мне ребёнка? Разница огромная, хотя в обеих формулировках я выглядел одинаково паршиво.

— Пока так, — ответил я.

Её губы дрогнули.

— Пока так.

Я завёл машину.

Город за стеклом расплывался в вечерней серости, светофоры мигали, люди под зонтами бежали по своим нормальным делам, и меня вдруг накрыло таким диким ощущением нереальности, будто всё это происходит не со мной. Будто я просто смотрю фильм про мужика, который на ровном месте развалил семью, и сейчас вот-вот сценарист даст ему реплику, после которой всё магически наладится.

Не дал.

Телефон вибрировал в кармане. Я не доставал. Боялся, что это Матвей. Или Вера. Или мать. Или кто угодно из тех, кто уже получил свою порцию правды и теперь имеет полное право смотреть на меня как на дрянь.

У Лизы дома пахло ванильным освежителем и новой мебелью из ДСП.

Никогда раньше меня этот запах не раздражал. Сегодня — с порога. Маленькая квартира, белые стены, плед на диване, две кружки в раковине, детские каталоги на подоконнике, которые она, видимо, листала без меня. Я вошёл и впервые почувствовал не возбуждение от тайной территории, а тошноту от слишком явного будущего.

Она сняла плащ, повесила его на крючок и вдруг пошатнулась.

— Сядь, — сказал я машинально.

— Не надо со мной командным голосом.

— Ты бледная.

— А ты наблюдательный.