Никто не напомнит мне самим своим существованием, что моя жизнь треснула.

И вот тут стало стыдно.

Потому что эта свобода была куплена слишком дорогой ценой.

На третий день позвонил Андрей.

— Всё в порядке? — спросил сразу.

— С кем именно?

— С тобой. С работой. С… — он запнулся, — с нами.

Я смотрела на огни чужого города за окном.

— У тебя есть дети и Лиза под рукой. Вот с ними и проверяй, всё ли в порядке.

— Глеб скучает.

— Я тоже.

— Он плохо спал ночью.

Сердце дёрнулось мгновенно.

— Температура?

— Нет. Просто просыпался.

— А Матвей?

— Делает вид, что ему всё равно.

Я усмехнулась.

— Значит, всё стабильно.

На том конце послышался короткий выдох, почти смешок.

И меня вдруг кольнуло. Не нежностью. Памятью. Мы же умели разговаривать так — обрывками, полутоном, на общей интонации.

Опасная вещь — привычная близость. Она переживает даже развод дольше, чем достоинство.

— Вера, — сказал он тише. — Ты там одна?

Я замерла.

Вопрос мог быть совершенно невинным. А мог — нет.

И именно это раздвоение меня почему-то насторожило и одновременно разозлило.

— Да. А что?

— Ничего. Просто…

— Просто что?

— Я думаю о тебе.

Вот так.

Без украшений.

Без осторожности.

Поздно, Андрей.

Слишком поздно.

Но сердце, как всегда, отреагировало прежде мозга — болезненным толчком. Потому что когда-то эта фраза была домом. Когда-то я жила в ней, как в тепле.

Теперь же слышала и понимала: мужчина, который разрушил мою жизнь, начинает чувствовать пустоту там, где раньше стояла я. И тянется не ко мне настоящей. А к своей утрате.

— Не надо, — сказала я очень спокойно.

— Что не надо?

— Не думай обо мне вслух. Это никому не поможет.

Он молчал.

Потом всё-таки спросил:

— У тебя там кто-то есть?

Я уставилась в окно.

Господи.

Ну вот и докатились.

Изменивший муж, живущий с беременной любовницей, звонит жене в командировку и проверяет её на наличие гипотетического мужчины.

Мир, ты точно издеваешься.

— Ты сейчас правда это спрашиваешь? — произнесла я медленно.

— Я просто хочу знать.

— А я просто хочу лечь спать, не охреневая от степени мужской наглости. Спокойной ночи, Андрей.

И снова положила трубку первой.

После разговора меня долго трясло.

Не только от злости.

Ещё и от понимания, что он начал двигаться именно туда, где я однажды, возможно, и хотела его увидеть: обратно ко мне вниманием, ревностью, памятью, тоской.

Если бы это случилось раньше, я бы умерла от счастья и боли.

Сейчас же внутри шевельнулось что-то другое.

Тёмное.

Тихое.

Пока ещё без имени.

На пятый день командировки, вечером, мне написал Егор.

Точнее, не написал в том смысле, в каком пишут мужчины, ищущие повод. Сообщение было коротким, почти хозяйственным. Видимо, номер он взял у Семёныча или от детей, не знаю.

Егор:

`Арчи сегодня опять вырыл полдвора у забора. Матвей сказал, вам не говорить, но я решил, что лучше вы узнаете от меня, а не от ландшафтного апокалипсиса.`

Я уставилась на экран.

А потом впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.

Я:

`Спасибо. Матвей хотел скрыть улики?`

Ответ пришёл почти сразу.

Егор:

`Скорее надеялся, что к вашему возвращению дог эволюционирует в крота и сам всё закопает обратно.`

Я рассмеялась в пустом номере, вслух.

Потом написала:

Я:

`Это на него похоже. Спасибо, что написали.`

Пауза.

И ещё одно сообщение:

Егор:

`Не за что. И… у вас там как? Держитесь?`

Простой вопрос.

Без липкости.

Без попытки зайти дальше.

Но почему-то именно он отозвался во мне теплом, а не раздражением.

Я:

`Работа спасает.`

Егор:

`Иногда и хорошо.`

На этом переписка закончилась.

И слава богу.

Потому что именно так и должно было быть.

Никакой романтики.

Никаких лишних слов.

Просто человек написал о собаке, пошутил и спросил, как я.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы в чужом гостиничном номере стало не так одиноко.

Я скучал по Вере сильнее всего по ночам.

Днём ещё можно было держаться. Работа, дети, Лиза, покупки, врачи, готовка, вечная бытовая суета вокруг её живота и моего чувства вины. Но ночью, когда все засыпали, а квартира становилась тихой, меня накрывала память.

Не о сексе даже. Хотя и о нём тоже, конечно.

О её присутствии.

О том, как она всегда спала чуть на боку, подтянув колено.

Как ворчала, если я слишком громко закрывал шкаф.

Как в полусне могла спросить: «Ты воду выключил?»

Как зимой у неё всегда были холодные ноги.

Как она пахла после душа — не духами, а чем-то своим, тёплым, почти хлебным.

Память о теле женщины, с которой прожил большую жизнь, — самая подлая форма ностальгии. Потому что она не спрашивает, имеешь ли ты право скучать.

После её командировки мне стало хуже.

Парадоксально: её не было рядом, но из-за расстояния я вдруг острее почувствовал, что она живёт отдельно. Работает. Спит в другом городе. Разговаривает с людьми, которых я не знаю. Смеётся, может быть. Или нет. И я к этому уже не имею отношения.

Я начал думать о ней почти навязчиво.

Глупо, бессмысленно, поздно.

И, разумеется, Лиза это чувствовала.

Дети тоже чувствовали всё.

Глеб спрашивал о матери по сто раз на дню:

— Когда мама приедет?

— А она уже поела?

— А почему у неё голос в телефоне усталый?

— А она без нас не плачет?

Последний вопрос добил.

— Не знаю, сынок, — ответил я честно.

Потому что действительно не знал. И именно это оказалось одним из самых страшных последствий развода: я перестал знать, как она плачет.

Матвей вёл себя тише, но тяжелее.

Однажды вечером, когда Лиза уже легла, а Глеб уснул с мультиком, мы остались на кухне вдвоём. Он делал уроки, я пил чай. Тишина между нами была не мирной — настороженной, как в комнате ожидания перед плохими новостями.

— У тебя там кто-то есть? — спросил он вдруг, не поднимая головы от тетради.

Я чуть не подавился.

— Что?

— У мамы. Кто-то есть?

Вот оно.

Он тоже заметил.

И, похоже, проверял меня так же безжалостно, как я сам пытался проверять Веру.

— С чего ты взял? — спросил осторожно.

Матвей пожал плечами.

— Просто спросил.

Ложь. Научился у взрослых.

— Не знаю, — сказал я.

— А если будет, ты что?

Я смотрел на сына и понимал, что отвечать надо очень аккуратно. Но аккуратность в разговорах с подростками чаще всего выглядит как трусость.

— Ничего, — сказал я после паузы. — Это её жизнь.

Он впервые поднял на меня глаза.

— Ого. Прям здраво.

— А ты чего ожидал?

— Не знаю. Что ты опять сделаешь лицо, как будто тебя предали.

Фраза вошла точно.

Я криво усмехнулся.

— Очень смешно.

— Нет. Не смешно, — сказал он спокойно. — Просто странно было бы.

Он снова уткнулся в тетрадь, а я сидел и чувствовал, как у меня медленно горят уши.

Собственный сын считал меня способным на обиду из-за того, что жизнь бывшей жены движется дальше.

И, что хуже всего, был прав.

— Матвей, — позвал я.

— М?

— Ты меня ненавидишь?

Он застыл с ручкой в руке.

Тихо. Долго.

Потом выдохнул.

— Нет.

Я ждал продолжения.

— Я бы, может, и хотел. Так проще. Но нет.

Он отложил ручку.

— Я тебя не ненавижу. Я просто… — он запнулся, и в этот момент в нём вдруг проступил не взрослый циник, а мой мальчик. Очень уставший мальчик. — Я не понимаю, как ты мог так сделать.

Вот она. Самая страшная фраза не от жены, не от суда, не от любовницы.

От сына.