— Ты готовил?

— Да. Им есть хотелось.

Странное, мелкое, почти нелепое ощущение кольнуло внутри. Он стоял в моём доме, босой, в домашней одежде, с запахом кухни за спиной. На секунду всё выглядело почти как раньше. Почти. И именно от этого стало опасно.

Не больно даже.

Опасно.

Потому что память — предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.

— Спасибо, — сказала я ровно.

Матвей взял мою сумку.

— Я отнесу.

Глеб уже тянул меня за руку:

— Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!

— Глеб, — прошипел брат.

— А что? Это правда!

Я засмеялась.

Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.

Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.

Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.

Неловкость повисла сразу.

На столе — кастрюля. В мойке — чашки. На стуле — Глебова кофта. На подоконнике — мои травы. И посреди всего этого — он, будто временно вставленный обратно в кадр.

— Как доехала? — спросил Андрей.

— Нормально.

— Устала?

— Да.

— Дети тебя очень ждали.

Я кивнула.

Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.

И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.

— Что? — спросила резко.

Он моргнул.

— Ничего.

— Нет, это как раз не «ничего». Что?

Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.

— Ты… — Он запнулся. — Ты хорошо выглядишь.

Я замерла с бутылкой в руке.

Ну конечно.

Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.

Потрясающе своевременно.

— Спасибо, — ответила сухо. — Удивительно, как командировки омолаживают.

Он вздохнул.

— Не обязательно сразу колоться.

— А ты не обязательно сразу делать вид, что имеешь право смотреть на меня так.

Он молчал.

И вот в этой паузе произошло что-то едва уловимое, но очень важное: я увидела, что он скучал не только по детям. И это знание обожгло странным, тёмным удовлетворением.

Нет, мне не стало легче.

Нет, я не расцвела от мысли «ага, понял, кого потерял».

Но внутри что-то очень тихо, почти недобро выпрямилось.

Поздно. Да. Но понял.

— Она как? — спросила я вдруг.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Не валяй дурака, Андрей.

Он опустил взгляд на стол.

— Нормально.

— Ребёнок?

— Тоже.

— Хорошо.

Сказала и сама удивилась. Не доброте — спокойствию.

Когда ты долго живёшь в боли, однажды приходит усталость даже от ненависти. Не прощение. Просто организм больше не может всё время гореть.

Из комнаты донёсся крик Глеба:

— Мама! А Матвей говорит, что ты без нас отдыхала!

— Я ему сейчас дам по голове! — донеслось следом.

Я невольно улыбнулась.

Андрей тоже.

И вот эта одновременная улыбка — короткая, родительская, слишком общая — вдруг ударила сильнее, чем все его комплименты.

Потому что здесь было настоящее наше.

Не брак.

Не постель.

Не измена.

Дети.

То, что никуда не денешь.

Он подошёл к двери.

— Я, наверное, пойду.

— Наверное.

— Если что-то понадобится…

— Не надо.

Он кивнул.

Потом вдруг задержался у порога кухни и сказал тихо:

— Я рад, что ты вернулась.

Сердце сжалось.

Господи, как же некстати некоторые слова.

— Дети тоже, — ответила я.

Он посмотрел так, будто услышал разницу.

И ушёл.

Когда дверь закрылась, я долго стояла посреди кухни, с бутылкой воды в руке, и слушала, как наверху спорят мальчики, как Арчи бьётся хвостом о шкаф, как дом снова наполняется моим присутствием.

На подоконнике в темноте едва угадывался куст.

Я подошла к окну.

Почки стали больше.

Ещё чуть-чуть — и будут листья.

После возвращения Веры дети будто выдохнули.

Даже Матвей.

Он, конечно, не кинулся обниматься и не начал снова разговаривать со мной по-человечески, но в нём исчезла та особая натянутость, которая последние недели делала его похожим на человека, постоянно готового к удару. А Глеб вообще пришёл в такое возбуждение, будто мать не из командировки вернулась, а с Луны, и теперь должна срочно восполнить ему все пропущенные сказки, макароны и поцелуи в макушку.

Я видел это — и радовался.

И ревновал.

Нелепо, глупо, стыдно, но да. Потому что у Веры было то, чего не было ни у меня, ни у Лизы, ни у кого вообще: дети рядом с ней мгновенно становились собой. Без оглядки. Без внутренней защиты. Даже в усталости, даже в ссорах, даже в слезах.

Дом вокруг неё собирался.

А вокруг меня в последнее время всё только трещало.

Лиза становилась всё тяжелее. Физически — живот уже был огромный, походка осторожная, медленная. Эмоционально — тоже. Она то цеплялась за меня, то отталкивала. То просила просто посидеть рядом, положив руку ей на живот, пока ребёнок шевелится, то смотрела с таким выражением, будто я уже предал её наперёд.

И, если честно, где-то глубоко я понимал: возможно, так и есть.

Потому что любовь — или то, что я за неё принимал, — не выдержала столкновения с реальностью. А реальность в виде ночных подъёмов, чужих детей, ревности, моей тоски по бывшему дому и её постоянного страха оказалась куда тяжелее тайных встреч и красивых слов.

Мы не были семьёй.

Мы были последствиями.

Это понимание сидело во мне занозой, и от него хотелось выть.

В ту неделю Глеб простыл.

Ничего серьёзного: насморк, красное горло, капризы. Но ночью температура поднялась выше тридцати восьми, и я повёз его к Вере, потому что по графику он должен был быть у меня, а по совести — у матери.

Она открыла дверь почти мгновенно, будто не спала вовсе.

В старой футболке, с убранными кое-как волосами, босая. Лицо без косметики, бледное от недосыпа, но глаза сразу острые, собранные, живые. Увидела сына у меня на руках — и в ту же секунду изменилась вся. Не женщина, не бывшая жена, не обиженная, не раненая. Мать.

— Давно? — спросила, уже отступая, чтобы нас впустить.

— Час назад поднялась. Дал жаропонижающее двадцать минут назад.

— Сколько?

— Тридцать восемь и три.

— Кашель?

— Немного.

— Горло смотрел?

— Красное.

Она кивнула, не теряя ни секунды.

— Разувайся и проходи в кухню. Глеб, зайчик, сейчас посмотрим.

Он прижался ко мне горячий, сонный, вялый, но, услышав мать, сразу потянулся к ней.

И я опять почувствовал этот глупый, почти детский укол. Не ревности даже. Понимания, насколько органично она там, где я всё время сбиваюсь.

Вера забрала сына, приложила губы к его лбу, что-то тихо сказала на ухо. Потом, уже уложив на диван, быстро, уверенно начала проверять: температура, горло, нос, лекарства.

Я стоял рядом бесполезный.

Она не упрекала. Ни одним словом. Но сама разница между нами в эту минуту была хуже любого упрёка.

— Останешься, пока не спадёт? — спросила, не глядя на меня.

— Конечно.

— Хорошо. Тогда принеси из коридора мой серый плед.

Я принёс.

Мы сидели на кухне почти до утра. Глеб то спал, то просыпался, звал маму, пил воду, снова засыпал. Жар спал понемногу. Чайник щёлкал, за окном шуршал редкий дождь, Арчи лежал у дивана караульной тушей, Матвей один раз спустился в пять утра, мрачно посмотрел на меня, убедился, что брат дышит, и ушёл обратно.

И всё это было таким мучительно знакомым, что в какой-то момент меня почти физически затошнило от тоски.