Я повернула голову.

Он смотрел куда-то мимо забора.

— Давно.

— Развелись?

— Да.

— Тоже измена?

Спросила — и сразу стало неловко. Как будто лезу в карман.

Но он не обиделся.

Даже усмехнулся коротко.

— Нет. Там скучнее. Люди иногда просто заканчиваются друг для друга.

Я опустила взгляд в чашку.

А ведь это, наверное, даже страшнее. Не удар. Не кровь. А тихое окончание.

— А у вас не скучно, да? — спросил он очень спокойно.

Я чуть не рассмеялась.

— Боюсь, да.

Он кивнул.

И ничего больше.

Человеку, который умеет не добивать вопросами, вообще цены нет.

Когда я уходила, он сказал только:

— Если станет совсем паршиво, приходите. Чай, правда, лучше не станет. Но посидеть можно.

Я улыбнулась.

— Спасибо.

— Не за что.

И уже ночью, лёжа в кровати, я поймала себя на мысли, что весь день думала о рождении чужого ребёнка — но не утонула в этом.

Потому что рядом оказался кто-то, кто не требовал от меня быть ни сильной, ни слабой.

Просто живой.

Сын оказался маленьким и очень громким.

Миша орал так, будто с первой минуты жизни был глубоко не согласен с устройством мира. Может, честнее нас всех, если подумать.

Первые дни после роддома были похожи на затянувшуюся ночную аварию.

Мы почти не спали.

Лиза плакала то от усталости, то от молока, то просто потому, что ребёнок опять не брал грудь как надо.

Я ходил как пьяный, путая время, бутылочки, пелёнки, подгузники.

Квартира пропахла смесью, детским кремом, потом и отчаянием.

А потом начались колики.

Я раньше думал, что слово «колики» — это что-то бытовое. Ну, животик болит. Подумаешь.

Ничего я не знал.

Колики — это когда маленький человек орёт так, будто внутри у него раскалённая проволока. Когда он поджимает ножки, краснеет, выгибается, а ты стоишь рядом взрослый, сильный, supposedly всё решающий, и не можешь ничего. Вообще ничего.

На третью такую ночь Лиза сорвалась.

Миша кричал уже больше часа. Она держала его на руках, качала, шептала, потом плакала сама, потом злилась, потом снова качала.

— Он меня ненавидит, — сказала вдруг.

— Не говори ерунду.

— Это не ерунда! — выкрикнула она шёпотом, чтобы не напугать ещё сильнее. — Он только со мной так! Я, наверное, всё делаю неправильно! У меня молоко плохое! Я нервная! Я плохая мать!

Ребёнок зашёлся ещё выше. Я забрал сына на руки, но он у меня орал не меньше.

В квартире было три часа ночи, ад и бессилие.

И вот тогда я сделал то, чего, наверное, не должен был делать.

Позвонил Вере.

Я стоял на кухне с кричащим младенцем на руках, Лиза рыдала в комнате, а телефон в моей ладони казался последней нитью к человеку, который уже проходил это всё и умел не тонуть.

Она ответила почти сразу. Сонным, хриплым голосом:

— Что с детьми?

Первое всегда дети.

— Не с нашими, — сказал я глухо. — То есть… Вера, прости. Это Миша. Он орёт уже час, Лиза на грани, я… я не знаю, что делать.

Пауза.

Очень короткая.

И в этой паузе я успел возненавидеть себя за сам факт звонка.

Но потом Вера заговорила.

Спокойно. Без яда. Без злорадства. Устало — да, но очень собранно.

— Колики?

— Наверное. Он поджимает ноги, живот твёрдый.

— Лиза нервничает?

Я даже усмехнулся от абсурдности вопроса.

— Да она уже почти в истерике.

— Тогда первое — пусть перестанет паниковать рядом с ребёнком. Младенец чувствует волнение мамы, от этого только сильнее заводится. Ты слышишь меня?

— Да.

— Хорошо. Забери его у неё на пару минут. Пусть выйдет, умоется, подышит. Не надо, чтобы он орал ей прямо в лицо.

Я посмотрел в сторону комнаты, где Лиза, согнувшись, плакала в ладони.

— Дальше, — сказала Вера, — возьми его на руки, покачай. Медленно. Можно плотнее прижать, как будто запеленутый. Вообще, если есть пелёнка — запеленай. Им так спокойнее, они чувствуют себя в безопасности.

Я уже лихорадочно искал пелёнку взглядом.

— Есть.

— Хорошо. Потом попробуй положить на левый бок или себе на предплечье животом вниз, слегка потри спинку. Понял?

— Да.

— Живот согрей. Тёплой пелёнкой, рукой, чем угодно, только не обожги. Можно лёгкий массаж по кругу. И соску предложите, если берёт. Иногда им просто надо успокоиться.

Я слушал и действовал почти машинально. От её голоса, от этой спокойной конкретности в голове начинал складываться порядок.

— Если совсем никак, — продолжала она, — и газов много, можно ректальную газоотводную трубочку. Но аккуратно, если умеете. Или почитайте инструкцию, если не пользовались. И не суетитесь десятью способами сразу. Один-два и спокойно.

Я молчал несколько секунд.

Миша на руках всё ещё всхлипывал, но уже тише. Или мне хотелось так думать.

— Андрей?

— Да.

— Ты понял всё?

— Да. Спасибо.

Пауза.

И тут она сказала уже другим голосом — тише, глуше:

— И Лизе скажи, что она не плохая мать. Просто колики — это ад. Все через это проходят и все в какой-то момент думают, что не справляются.

У меня перехватило горло.

Потому что вот оно. Настоящее великодушие? Нет. Слово не то. Не великодушие даже. Сила. Человеческая. Материнская. Та, которой у меня никогда не было и не будет в таком виде.

— Спасибо, — повторил я.

— Не за что. И больше ночью лучше только если правда совсем экстренно.

— Понял.

Она повесила трубку первой.

Я стоял на кухне с сыном на руках и чувствовал себя последней дрянью на свете.

Потому что бывшая жена только что среди ночи помогала мне успокаивать ребёнка, рождённого от моей любовницы.

И помогла.

Без истерики.

Без мести.

Без удовольствия.

Просто потому, что ребёнок плакал.

Когда всё наконец сработало — тёплая пелёнка, руки, покачивание, бок, соска — и Миша затих, сопя и всхлипывая, я отнёс его Лизе.

Она взяла сына, посмотрела на меня заплаканными глазами.

— Что ты сделал?

Я сглотнул.

— Ничего особенного. Просто… подсказали.

Она замерла.

Очень медленно.

— Кто?

Врать не хотелось. Да и не получилось бы.

— Вера.

Лиза побелела.

И я понял: вот сейчас начнётся.