Если быть точной — не сломался, а окончательно признал бессмысленность своего существования. Одна из секций у калитки и так держалась на честном слове, двух ржавых саморезах и моём упрямом «потом починим». Ночью прошёл ветер, Арчи утром по привычке рванул носом створку, и вся эта красота с жалобным скрежетом перекосилась набок.

Я стояла во дворе с кружкой остывшего кофе и смотрела на повисшую секцию так, будто это был личный манифест моей жизни.

Ну конечно.

Муж ушёл. Сын старший разговаривает так, как будто ему уже сорок и он многое про меня понял. Младший научился просыпаться среди ночи и идти не в туалет, а проверить, на месте ли я. Собака в стрессе линяет так, что скоро можно будет свалять из него второго дога. А теперь ещё и забор решил красиво лечь в обморок.

— Мам, а почему он кривой? — спросил Глеб, выйдя на крыльцо с бутербродом.

— Потому что у него тоже тяжёлый период.

— Как у тебя?

Я медленно повернула голову.

— Спасибо, сынок. Очень поддержал.

Он улыбнулся, не до конца понимая, чем именно попал. Детская точность страшнее рентгена.

Матвей вышел чуть позже, с рюкзаком на одном плече, наушниками в руках и тем лицом, с которым подростки обычно идут либо на контрольную, либо на казнь. Посмотрел на забор, на меня, на дога, который уже примерялся мордой, нельзя ли помочь разрушению дальше.

— Папе звонила? — спросил он.

Я стиснула кружку крепче.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это мой забор.

— И что?

— И то. Не всё теперь надо решать через него.

Матвей посмотрел на меня внимательно. Дольше обычного.

— Упрямая.

— В кого бы.

— Ну, не в папу точно. Он, как выяснилось, вообще не умеет решать проблемы. Только создавать.

Я поморщилась.

— Матвей.

— Что? Это правда.

Правда. Да. Но мне всё чаще становилось страшно от того, как много яда он носит внутри. Подростковая злость умеет затвердевать в характер, если её вовремя не развязать.

— Иди в школу, — сказала я мягче. — Я что-нибудь придумаю.

— Угу.

Он ушёл, но я успела заметить, что у калитки всё-таки задержался, проверил, чтобы она не упала совсем. Вот так и жил теперь мой старший сын: вслух резал, молча подстраховывал.

Я обзвонила два номера, которые дал сосед по улице ещё в начале ремонта. Один не отвечал, второй обещал «на неделе, может быть». На неделе. Может быть. То есть никогда.

К обеду, когда я уже стояла с шуруповёртом, абсолютно не понимая, чем эта штука отличается от пыточного инструмента, за калиткой остановилась машина.

Тёмный пикап, пыльный, добротный, без попыток понравиться миру.

Из машины вышел мужчина.

Высокий, широкоплечий, в выгоревшей футболке и джинсах, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который не улыбается без причины, но и не носит на лбу внутреннюю драму как бейджик. Лет сорок, может, чуть больше. В руках — ящик с инструментами.

— Добрый день, — сказал он, окинув взглядом забор. — Вы Вера?

— Да.

— Я Егор. Меня Семёныч с соседней улицы прислал. Сказал, у вас тут калитка решила эмигрировать.

Я моргнула.

Потом всё-таки усмехнулась.

— Очень на неё похоже.

Он кивнул, будто согласился с калиткой как с живым существом.

— Посмотрю?

— Конечно.

Я открыла шире. Арчи тут же вышел вперёд, огромный, светлый, с тем выражением морды, которое у него заменяло паспортный контроль.

Егор не дёрнулся. Даже не напрягся заметно. Просто остановился и посмотрел на дога прямо, спокойно.

— Здравствуй, лошадь, — сказал ровным голосом.

Арчи фыркнул.

Понюхал протянутую ладонь.

И, к моему тихому предательскому изумлению, разрешил пройти.

— Ничего себе, — вырвалось у меня.

— Что? — Егор уже присел у крепления.

— Обычно он сначала делает вид, что убьёт, потом уже знакомится.

— Умный пёс. Правильная последовательность.

Я чуть не рассмеялась.

Очень странно — смеяться рядом с незнакомым мужчиной, когда твоя жизнь ещё не успела перестроиться после развала. Но иногда смех просачивается сам, как вода сквозь трещины.

— Тут не только крепление, — сказал Егор, осматривая стойку. — Столб повело. И низ подгнил. По-хорошему, менять.

— А по-плохому?

— Могу подпереть, чтобы не упало сегодня.

— Давайте промежуточный вариант между «сегодня» и «по-хорошему». У меня с глобальными заменами сейчас сложные отношения.

Он поднял глаза.

Пауза длилась секунду. Может, две.

Не любопытство. Не неловкость. Просто человек услышал в фразе больше, чем про забор, и не стал в это лезть.

— Ладно, — сказал он. — Сделаем, чтобы жило.

И принялся за дело.

Я стояла рядом, беспомощно держа шуруповёрт, как девочка, которую отправили подавать инструменты взрослым. Обычно меня это раздражало бы. Но в его присутствии почему-то нет. Наверное, потому, что он не играл в спасателя. Не суетился, не делал вид, что я без него пропаду. Просто работал.

Крепкие руки. Точные движения. Спокойствие. Никакой лишней болтовни.

— Вам подержать? — спросил он, поднимая секцию.

— Да, конечно.

Я встала напротив, взялась за край дерева. Наши пальцы почти соприкоснулись — мимолётно, случайно. И ничего не произошло. Ни электричества, ни дурацкой романтической вспышки, которую любят впихивать куда попало. Только очень простое, почти забытое чувство: рядом взрослый мужчина, который не усложняет.

Это оказалось неожиданно приятным.

Из дома вылетел Глеб.

— Мама! А кто это?

Дети чувствуют нового взрослого в радиусе километра.

— Это Егор. Он чинит калитку.

Глеб встал рядом, подозрительно прищурившись.

— А ты умеешь?

Егор коротко взглянул на него.

— Иногда.

— А у меня машинка сломалась.

— Соболезную.

Глеб моргнул, потом захихикал.

Арчи, предатель номер два, уже лежал рядом с Егором так, будто они дружат лет семь.

Я смотрела на эту картину — огромный дог, пятилетний ребёнок, незнакомый мужчина с инструментами, солнце на пыльной доске забора — и вдруг поймала себя на странном ощущении.

Будто мир не закончился.

Нет, не так. Будто в нём, оказывается, всё ещё могут происходить простые нормальные вещи, не связанные с предательством.

— У вас тут роза? — спросил Егор, когда работа была почти закончена.

Я посмотрела туда, куда он кивнул.

— Пока только куст. Не уверена, что выживет.

Он вытер руки о тряпку, подошёл ближе, присел возле земли.

— Выживет. Почка хорошая. Только подвязать потом надо будет и место у стены освободить. Она полезет.

Я не знала, почему меня задело именно это слово.

Полезет.

Не «если приживётся». Не «может быть». Спокойная уверенность человека, который умеет видеть жизнь в том, что другим кажется голой колючкой.

— Вы в этом разбираетесь? — спросила я.

— Немного. Дом свой тоже сам поднимал. И сад у матери на мне. Привык.

Он поднялся.

— Всё. Пока так постоит. Если решите менять столб — скажите. Номер у Семёныча есть.

— Спасибо. Сколько я вам должна?

Он назвал сумму. Нормальную. Без попытки содрать лишнее с женщины, стоящей одна посреди недоделанного двора. Уже за одно это я была готова его мысленно уважать.

Я перевела деньги.

— Спасибо, — повторила.

— Не за что.

Он взял ящик, кивнул Глебу, который уже успел объявить, что «Егор чинит лучше папы», и пошёл к машине.

Я смотрела ему вслед ровно до того момента, пока не поняла, что смотрю.

И тут же одёрнула себя.

Нет.

Нет-нет-нет.

Мне сейчас не мужчина нужен. Мне бы себя не растерять окончательно.

Но где-то глубоко всё равно осталось лёгкое послевкусие спокойствия.

Не надежды. Рано.

Просто спокойствия.

А это, как выяснилось, в моём новом мире уже роскошь.

Беременность делит время на странные, неровные отрезки.