Я кивнула сама себе.

— Понятно.

И пошла в комнату, пока не рассыпалась прямо у него на кухне.

Егора я увидела снова через три дня.

Не потому, что искала. И уж точно не потому, что ждала. Хотя если быть честной до конца — лёгкая, почти незаметная мысль о нём всё-таки во мне оставалась. Не как женщина думает о мужчине, который ей понравился. А как человек вспоминает неожиданно устойчивый предмет посреди шторма. Просто был. Не качался.

Я заехала в местный строительный магазин за пропиткой для дерева и какой-то ерундой для веранды, которую собиралась чинить уже месяц. Тележка скрипела, Глеб канючил шоколадное яйцо, Матвей тащился следом с лицом мученика, которого вытащили на каторгу.

— Мам, ты можешь не зависать у каждой полки? — спросил он, когда я уже минут десять сравнивала два вида лака, как будто от этого зависела геополитика.

— Могу. Но не хочу.

— Это ответ взрослого человека?

— Это ответ человека, который платит на кассе.

Глеб захихикал.

— Матвей, тебя победили.

— Спасибо, мелкий, я заметил.

Я уже собралась идти к отделу крепежа, когда услышала знакомый голос:

— Если для улицы, берите не этот. Его поведёт к осени.

Я обернулась.

Егор стоял у соседнего стеллажа, держа в руке коробку с саморезами. В той же спокойной, чуть отстранённой манере, будто не возник из воздуха, а просто был здесь логическим продолжением полок, дерева и железа.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте.

Он кивнул мальчикам.

— Привет, строители.

— Я не строитель, — буркнул Матвей.

— Пока нет, — невозмутимо ответил Егор.

Глеб, напротив, мгновенно оживился:

— А ты калитку чинил! И у меня ещё машинка сломанная!

— Судя по всему, у тебя богатый внутренний мир, — сказал Егор.

Глеб опять засмеялся, как будто нашёл своего персонального комика.

Я сама невольно улыбнулась.

— Так что брать? — спросила, поднимая банку.

Егор подошёл ближе, взял с полки другую.

— Вот эту. Дороже, но не зря. И кисть не самую дешёвую, если не хотите потом выковыривать волоски из лака.

— Очень жизненный совет.

— Я стараюсь.

Матвей, до этого демонстративно скучавший, вдруг спросил:

— Вы реально сами дом строили?

Я перевела взгляд на сына.

Интерес. Настоящий. Пусть и спрятанный под подростковой небрежностью.

— Достраивал, — ответил Егор. — Коробка была, всё остальное сам.

— И крышу?

— И крышу.

— Один?

— Иногда с другом. Иногда один.

Матвей коротко кивнул. Этот его кивок означал уважение. Едва заметное, редкое.

— Круто, — сказал он, будто нехотя.

Егор пожал плечами.

— Когда очень не хочешь платить другим, быстро становишься талантливым.

Я расплатилась, и пока кассир пробивал товары, Глеб тянул меня за руку, а Матвей делал вид, что всё ещё независим, Егор ждал рядом, будто это было совершенно естественно.

— Вам помочь до машины? — спросил он, кивнув на банки.

— Не нужно, спасибо, мы…

— Я помогу, — перебил Матвей внезапно.

Сказал и сам, кажется, удивился.

Егор чуть усмехнулся.

— Тогда у вас хорошая команда.

Команда.

Слово царапнуло неожиданно тепло.

Когда мы вышли на парковку, ветер трепал волосы, солнце било в лобовое стекло, а у меня внутри вдруг мелькнула почти забытая мысль: я выгляжу как обычная женщина. Не как брошенная жена, не как истерзанная жертва измены, не как объект сочувствия. Просто женщина с двумя детьми, покупками и машиной.

Это чувство длилось недолго, но было бесценным.

— Если с верандой не справитесь, — сказал Егор, ставя банку в багажник, — свистните Семёнычу. Он передаст.

— Вы всегда общаетесь через систему местного оповещения? — спросила я.

— У нас маленькая цивилизация. Тут либо через Семёныча, либо через магазинщицу Валю. Она знает больше, но у неё длинный язык.

Я рассмеялась уже в голос.

И в этот момент поймала взгляд Матвея.

Он смотрел не на Егора. На меня.

С каким-то новым, настороженным выражением.

Неодобрение? Нет. Скорее удивление. Будто увидел, что я умею смеяться не только из вежливости.

По дороге домой он долго молчал, потом спросил, глядя в окно:

— Ты его знаешь?

— Кого?

— Ну этого. Калиточного.

Я фыркнула.

— Великолепное определение.

— Ну так?

— Нет. Почти не знаю. Он просто помог с забором.

Матвей кивнул.

— Нормальный вроде.

— А что, ты проводишь кастинг?

— Кто-то же должен.

Я повернула к нему голову.

— Матвей.

— Что? — Он пожал плечами, но уши у него слегка покраснели. — Я не сказал ничего такого.

Нет, не сказал.

Но у меня внутри что-то тихо сжалось и разжалось одновременно.

Потому что дети, оказывается, уже тоже смотрят в будущее. Даже если не признаются.

Вечером, когда я красила перила на веранде, телефон завибрировал.

Андрей.

Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.

— Да.

— Привет.

— Что-то с детьми?

Первое, всегда первое. Потому что только это теперь оправдывало его внезапность.

— Нет. То есть… нет. Всё нормально. Я просто хотел поговорить.

Я закрыла банку с лаком.

— О чём?

— О нас.

Старый инстинкт отозвался мгновенной болью. Как будто под кожей дёрнули за давно вшитую нить.

— Нас больше нет, Андрей.

На том конце коротко выдохнули.

— Вера, пожалуйста. Не так.

— А как? Через смягчающие обороты? Через «сложный период»? Нет.

Он помолчал. Потом сказал тише:

— Я видел вас сегодня.

Я замерла.

— Где?

— У магазина. Ты была с детьми. И с каким-то мужиком.

Я медленно выпрямилась.

Ах вот оно что.

Не дети. Не документы. Не разговор. Оказывается, бывший муж впервые увидел, что вокруг его оставленной жены существует другой мужской силуэт.

И его, кажется, кольнуло.

Надо же.

— И? — спросила я ровно.

— Кто это?

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Настолько нагло это прозвучало.

— Прости?

— Я спросил, кто это.

— А я спрашиваю, с каких пор ты считаешь, что имеешь право задавать мне такие вопросы?

— Я просто…

— Нет, Андрей. Даже не начинай это «просто». У тебя любовница беременна от тебя. Ты живёшь с ней. Мы разводимся. И после этого ты звонишь мне выяснять, кто помог донести банки из магазина?

Он промолчал.

Я чувствовала, как во мне медленно поднимается что-то почти холодно-насмешливое.

— Ревнуешь? — спросила я очень тихо.

Тишина в трубке стала осязаемой.

Попала.

Господи, как легко, оказывается, задеть мужчину, который считал тебя вечной константой.

— Не говори ерунды, — выдавил он.

— Тогда не звони мне с такой ерундой.

— Я не с ерундой.

— А с чем?

Он не ответил сразу.

Потом произнёс голосом, от которого когда-то у меня подкашивались колени, а теперь только заныла старая рана:

— Мне тяжело видеть, что ты… что возле тебя уже кто-то есть.

Я закрыла глаза.

Вот так.

Почти признание.

Почти боль.

Почти то, что раньше заставило бы меня плакать всю ночь.

А сейчас я вдруг поймала себя на странной ясности.

Ему невыносимо не потому, что он любит меня достаточно, чтобы не уходить. А потому, что мир, где я начинаю существовать отдельно от него, бьёт по его самолюбию.

И это знание почему-то принесло не только боль.

Ещё и силу.

— Спокойной ночи, Андрей, — сказала я.

И положила трубку первой.

Да, я ревновал.

Само это слово казалось мне унизительным, почти неприличным в моей ситуации. Ревновать жену, от которой сам ушёл к беременной любовнице, — надо было постараться, чтобы выглядеть большим идиотом. Но логика тут вообще не работала.