Потому что в ней нет истерики. Только обрушившееся уважение.

Я долго молчал.

— Я сам до конца не понимаю, — сказал в итоге.

— Это ещё хуже, — ответил он.

И я не нашёл, что возразить.

Ночью Лиза не спала. Ворочалась, тяжело дышала, вставала в туалет, потом снова ложилась. Я лежал рядом и чувствовал, как пространство между нами становится не просто напряжённым — осмысленным. Она уже всё знала, хотя мы почти не разговаривали на эту тему прямо.

Под утро она сказала в темноте:

— Ты становишься чужим, когда думаешь о ней.

Я открыл глаза.

— Я не…

— Не надо. — Голос был усталый, без злости уже. — Просто не надо. Я лежу рядом и чувствую. Как будто у тебя лицо уходит куда-то, где меня нет.

Я повернулся к ней.

— Лиза…

Она не дала договорить.

— Самое мерзкое, знаешь что? Я ведь понимаю, что ты и меня тоже любил. По-своему. Иначе не было бы всего этого. Но с ней у тебя жизнь. А со мной… катастрофа.

Я хотел возразить.

Сказать, что это не так.

Но слова застряли.

Потому что именно в таких формулировках всё вдруг становилось пугающе точным.

Когда женщина беременна, все вокруг начинают разговаривать с ней так, будто она одновременно хрустальная ваза и слегка недоразвитый ребёнок.

— Не нервничай.

— Отдыхай больше.

— Думай о хорошем.

— Тебе нельзя волноваться.

Как будто нервная система подчиняется приказу. Как будто можно просто взять и перестать чувствовать, если это вредно плоду.

На восьмом месяце я стала особенно злой.

Не истеричной — это было бы даже проще. Именно злой. Сухо, почти трезво злой. На Андрея. На его мать. На Веру, хотя это несправедливо. На себя сильнее всего.

Потому что наконец перестала врать себе.

Раньше я всё ещё думала, что время сделает своё. Что если он поживёт со мной, привыкнет, увидит ребёнка, если мы переживём первую бурю, то всё как-то уложится. Не станет счастливым — нет, я не настолько наивна, — но хотя бы станет настоящим.

А теперь видела: не уложится.

Он не там и не здесь.

И в этом болоте я рожу.

В тот день у меня прихватило живот.

Не по-настоящему страшно, но достаточно, чтобы холодок дошёл до спины. Тянущая боль, каменеющий низ, слабость. Я позвонила Андрею. Он не ответил. Написал через двенадцать минут:

На совещании. Что?

Двенадцать минут.

Для женщины с обычной жизнью — ерунда. Для женщины на восьмом месяце, у которой в первый раз так тянет живот, — маленькая вечность.

Я не стала отвечать сразу. Села на край кровати, положила ладонь на живот и ждала, когда отпустит. Ребёнок шевелился. Значит, всё ещё, наверное, хорошо. Но страх уже расползся внутри, как холодная вода.

Потом написала:

Живот болит. Сильно тянет.

Он перезвонил мгновенно.

— Что случилось?

— Не знаю.

— Ты одна дома?

Господи, как будто можно быть где-то ещё, когда твоя жизнь состоит из ожидания родов и чужой неопределённости.

— Да.

— Я выезжаю. Если станет хуже — сразу скорую. Слышишь?

— Угу.

Он приехал через двадцать пять минут. За это время меня почти отпустило, и я уже чувствовала себя идиоткой. Беременной, жалкой, зависимой идиоткой, которая дёргает мужчину с работы, потому что испугалась своего живота.

Но когда он вошёл в квартиру — запыхавшийся, бледный, по-настоящему встревоженный, — я чуть не расплакалась от облегчения. Вот так просто. От того, что не одна.

— Как ты? — Он опустился передо мной на корточки, положил ладонь мне на колено.

— Лучше.

— Сколько длилось?

— Минут десять. Может, пятнадцать.

— Почему сразу не вызвала врача?

— Потому что не знала, надо ли.

Он выругался сквозь зубы.

Не на меня. На ситуацию. На страх. На собственную беспомощность. И от этого почему-то стало теплее.

Мы всё-таки съездили в приёмный покой. Осмотр, КТГ, врач с усталым лицом и будничным голосом: угрозы нет, но покой, меньше нервов, если будут повторяться — срочно приезжайте.

Меньше нервов.

Конечно.

На обратном пути Андрей молчал. Держал руль крепче обычного. Я смотрела в окно на тёмный город и чувствовала странную смесь удовлетворения и отчаяния.

Удовлетворения — потому что сегодня, впервые за долгое время, он был целиком со мной. Без оглядки. Без тени другой жизни в глазах. Просто рядом, испугавшийся за меня и за ребёнка.

Отчаяния — потому что потребовалась угроза, чтобы это случилось.

Дома он помог мне лечь, принёс воды, сам разогрел суп, заставил поесть. И вот в этих простых действиях было больше нежности, чем во всех наших разговорах за последние недели.

Я смотрела, как он ставит тарелку на тумбочку, как поправляет подушку за моей спиной, как проверяет телефон и откладывает его экраном вниз, — и понимала, почему когда-то влюбилась.

Он умел быть заботливым.

Когда не убегал.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он сел на край кровати.

— Не пугай меня так больше.

Я чуть улыбнулась.

— Постараюсь предупредить ребёнка заранее.

Он впервые за день усмехнулся по-настоящему.

Потом, уже почти в тишине, я спросила:

— А если бы я родила сейчас?

Он посмотрел на меня.

— Не родила бы.

— А если бы?

Его лицо изменилось едва заметно. Стало серьёзнее.

— Я был бы рядом.

И вот тут мне стало больно.

Потому что я верила.

Верила, что в роддоме он правда был бы рядом. Что на схватках держал бы за руку. Что купил бы всё нужное, привёз бы вещи, носился бы по коридору, звонил врачам, переживал.

И одновременно знала: это никак не гарантирует нам будущего. Заботливость в остром моменте не равна умению выбирать жизнь после.

— Андрей, — сказала я очень тихо. — Почему мне с тобой иногда так хорошо, что хочется жить, а потом так страшно, что хочется исчезнуть?

Он прикрыл глаза.

— Я не знаю.

Честно.

Ужасно.

И честно.

Я отвернулась к окну.

— Вот и я не знаю.

Этой ночью он спал, прижавшись ко мне всем телом, как будто действительно боялся, что я или ребёнок исчезнем. Я лежала без сна, слушала его дыхание и думала о том, что любовь — очень плохой архитектор. Она может построить дом на болоте и до последнего убеждать тебя, что фундамент вот-вот окрепнет.

Я вернулась из командировки в пятницу вечером.

Уставшая, с тяжёлой сумкой, с запахом поезда в волосах, с острой тоской по детям, которая последние сутки уже не помещалась ни в телефонные звонки, ни в голосовые сообщения. Мне казалось, я сейчас увижу Глеба, он врежется в меня с разбега, Матвей буркнет своё невозмутимое «привет», Арчи собьёт с ног, и мир на минуту соберётся обратно в очень простую, понятную форму: мама дома.

Мир, конечно, решил иначе.

Дверь мне открыл Андрей.

Не дети.

Он.

В домашней футболке. Босой. С лицом человека, который не ожидал меня так рано и в то же время ждал весь день.

Я остановилась на пороге.

— А где все?

— У соседей. Глеб увидел, что ты подъехала, и побежал за Арчи. Они сейчас…

Он не договорил, потому что за его спиной уже грохотало, скользило, неслось.

— Ма-а-а-а-ма!

Глеб вылетел первым, врезался в меня всем своим маленьким весом так, что сумка упала. Арчи, конечно, не отстал, облизал мне руку, ткнулся носом в живот, едва не свалил окончательно. Следом, медленнее, но тоже с каким-то почти взрослым облегчением в глазах, вышел Матвей.

— Привет, — сказал он.

И в этом одном «привет» было столько сдержанного счастья, что у меня защипало в глазах.

— Привет, родной.

Я обняла обоих сразу, насколько позволяли руки, собака и собственная трещащая по швам грудная клетка.

Пахло домом.

Моими детьми.

Моим псом.

И почему-то ещё — чужим супом.

Я подняла голову на Андрея.