Я увидел её возле магазина случайно.

Притормозил у светофора — и вот она. Ветер треплет волосы, в руках пакеты, рядом мальчишки, а какой-то мужик грузит ей в багажник банки с лаком. Спокойно. Просто. По-хозяйски. Даже не слишком близко к ней стоит, что почему-то задело сильнее, чем если бы начал откровенно липнуть.

Он был на месте.

Вот что в нём раздражало.

Никакого вызова. Никакой бравады. Не павлин. Не приторный спасатель. Просто крепкий взрослый мужик, который знает, какой лак лучше для улицы, и не делает из этого театра.

А Вера смеялась.

Совсем чуть-чуть. Но я увидел.

И меня будто кто-то изнутри полоснул тупым ножом.

Смешно, да? Я видел её плачущей, злой, холодной, разбитой, собранной, официальной в суде. И всё это выдерживал, потому что так или иначе был частью причины. А один короткий её смех рядом с другим мужчиной оказался почти невыносимым.

Собственничество — мерзкая штука. Даже когда ты понимаешь, что не имеешь права, внутри всё равно воет что-то примитивное: моё.

Только она уже не была моей.

Поэтому и звонок вышел таким жалким.

Я сам понял это, едва положил трубку. Но было поздно. Слов назад не заберёшь. Она услышала в моём голосе ревность. Конечно услышала. Вера всегда слышала то, что я сам в себе ещё не успевал назвать.

Лиза заметила моё состояние сразу.

Мы ужинали молча — если это можно назвать ужином. Она ковыряла вилкой гречку, я смотрел в тарелку и почти не ел. Воздух между нами давно стал каким-то особенно хрупким, как будто любое слово может разнести всё вдребезги.

— Что случилось? — спросила она наконец.

— Ничего.

Сказал и сам чуть не скривился. Вот ведь привычка. Универсальный мужской мусорный пакет для всего, что страшно назвать.

Лиза усмехнулась без радости.

— Опять это прекрасное «ничего». Ты бы хоть раз для разнообразия соврал талантливее.

Я поднял взгляд.

— Я видел Веру.

Её лицо изменилось сразу. Слегка. Но заметно. Как будто мышца под глазом дёрнулась.

— И?

— У магазина.

— И?

— Она была не одна.

Я не знаю, зачем договорил это вслух. Наверное, потому что внутри зудело, хотелось вынести из головы хоть часть картинки.

— Не одна — это с детьми? — спросила Лиза слишком спокойно.

— С мужчиной.

Вот.

Сказал.

Теперь реальность зазвучала совсем по-другому.

Лиза отложила вилку.

— Надо же.

— Что?

— Ничего. Просто интересно, как быстро ты решил сообщить мне эту новость.

Я устало провёл ладонью по лицу.

— Я не поэтому говорю.

— А почему? Хочешь, чтобы я тебя пожалела? Или чтобы вместе пообсуждали, кто это мог быть? Может, сосед? Может, любовник? Может, человек, который просто донёс банки, а ты уже мысленно его похоронил?

Я посмотрел на неё.

Попала.

Чёрт побери, попала.

— Я его не хоронил.

— Да? А лицо у тебя как будто да.

Она встала, взяла тарелку, отнесла к раковине.

Я следил за ней и вдруг почувствовал раздражение — не на неё даже, а на то, что меня самого легко читают обе женщины. Одна — по старой памяти. Другая — по слишком свежей боли.

— Ты не понимаешь, — сказал я.

Лиза повернулась резко.

— Нет, Андрей. Это ты не понимаешь. Не понимаешь, как это выглядит со стороны. Ты живёшь со мной, спишь со мной, ждёшь со мной ребёнка — и при этом сидишь на кухне с лицом вдовца, потому что увидел бывшую жену рядом с другим мужчиной. Что именно я должна тут понимать? Объясни.

Я встал.

— Не утрируй.

— Утрирую? Ты сейчас серьёзно?

— Я не сказал, что умираю от ревности.

— Не сказал. Тебе и не надо. У тебя это на лбу.

Тишина в кухне стала густой.

Я отвернулся к окну.

За стеклом фонарь размывался в вечерней сырости. Внутри всё сжималось от злости, вины, бессилия. Противное сочетание. Когда ты и виноват, и всё равно хочешь, чтобы тебя пожалели.

— Мне просто непривычно, — сказал я наконец.

— Непривычно?

Я услышал её шаги за спиной.

— А мне, думаешь, привычно? Мне привычно жить с мужчиной, который половиной души всё ещё в другом доме? Привычно рожать ребёнка в квартире, где всё куплено наспех, пока твоя официальная жизнь догорает в суде? Привычно встречать твою мать, которая смотрит на меня как на неудачно оформленный выкидыш морали? Ничего мне не привычно, Андрей!

Последняя фраза сорвалась на крик.

Я обернулся.

Лиза стояла с красными пятнами на щеках, запыхавшаяся, одной рукой придерживая живот. И вдруг мне стало страшно.

Не за сцену. За неё.

— Тише, — сказал я, делая шаг. — Успокойся.

— Не подходи!

— Лиза…

— Ты хочешь знать, что я думаю? — Голос у неё дрожал. — Я думаю, что если бы тогда, в самом начале, Вера сказала тебе: «Уходи», — ты бы, может, и ушёл ко мне. А если бы сказала: «Останься», — ты бы остался там. Потому что ты не выбирал. Ни разу по-настоящему. Всё выбирали обстоятельства, женщины, беременность, скандалы, суд. Все, кроме тебя.

Я замер.

Слова били точно.

Слишком точно.

— Это неправда, — произнёс я глухо.

— Правда.

— Я ушёл.

— Тебя выгнали.

Вот и всё.

Фраза, от которой не защититься.

Я чувствовал, как в груди поднимается волна злости — на неё, на себя, на мир, на Веру с её новым мужиком, на Лизу с её невыносимой правотой, на всю эту жизнь, которую я сам превратил в непроходимую грязь.

— Хватит, — сказал я жёстко.

— А что? Больно слышать?

— Хватит, я сказал.

Она смотрела на меня тяжело, почти с ненавистью.

Потом вдруг тихо произнесла:

— Ты её всё ещё любишь.

Я не ответил.

И молчание ответило за меня.

Летом люди почему-то особенно любят лезть в чужую жизнь.

Может, жара размягчает не только асфальт, но и границы. Может, открытые окна, дворы, лавочки и дачи создают иллюзию, что всё общее — воздух, черешня, слухи, чужие трагедии.

После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.

Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:

— Ой, ты одна сегодня?

— А Андрей в городе?

— Что-то давно его не видно.

— Как ты, держишься?

Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.

Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.

С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.

Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:

— А та тётя красивая?

Я чуть не выронила нож.

— Какая тётя?

Он пожал плечами, не глядя на меня.

— Которая у папы.

Иногда мне кажется, что материнство — это непрерывное искусство не умереть лицом.

Я выключила воду.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сам знаю.

Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.

— Глеб…

— Она красивее тебя?

Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.

Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее — значит, забрали».

Я присела перед ним на корточки.

— Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

— Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

— Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

— Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

— Папа… — Голос сел. — Папа сделал плохую вещь.