Стена имён сияла внизу.

Не огнём. Не магией.

Сотнями маленьких светильников, которые ученики ставили в ниши, на ступени, на выступы скалы. Имена, вырезанные в камне, выходили из тени одно за другим. Ная. Мира. Гарт. Илана. Томас. Яра. Финн. Люди, которые вышли из прежнего приговора. Люди, которые ещё выходили. Люди, которых больше нельзя было удобно назвать пустыми.

Элина стояла у нижней площадки, пока Мира перематывала ей руки.

— Не шевелись.

— Я не шевелюсь.

— Ты думаешь о том, чтобы шевельнуться. У тебя лицо предателя повязок.

Элина почти улыбнулась, но улыбка не удержалась. За ширмой, в нижнем лазарете, оставался Артарион. Мира велела ему спать, велела не вставать, велела не думать, велела не быть собой хотя бы четверть часа. Он не спорил. Это тревожило всех сильнее, чем если бы он поднялся с койки и потребовал меч.

— Он сможет присутствовать? — спросила Элина.

Мира затянула узел так, что пальцы свело.

— Нет.

— Мира.

— Он встанет — умрёт раньше, чем успеет сделать своё мрачное лицо. Тебе нужен живой Артарион или драматический труп у стены имён?

— Живой.

— Вот и не задавай глупых вопросов.

Элина посмотрела в сторону лазарета.

— Но свидетельство о его клятве без него...

— Будет. Он написал.

Мира достала из-за пазухи сложенный лист. Бумага была неровной, местами испачканной лекарством. Почерк Артариона — жёсткий, чуть сбитый, как будто каждую букву приходилось вытаскивать из боли.

Элина взяла лист.

“Я, Артарион Морвэйн, свидетельствую: обвинение в предательстве при северных воротах было основано на клятве, которую я не давал. Я признаю имя брата моего, Каэла Морвэйна, не как доказательство моей вины, а как имя убитого человека, чью смерть использовали для лжи.

Если это свидетельство будет прочтено без меня, считать его сказанным моим голосом.

Если я не доживу до рассвета, не позволяйте сделать мою смерть новой печатью на чужом молчании.”

Элина дочитала и долго не могла поднять глаза.

— Он когда написал?

— Пока ты ходила за ним, а я думала, что он без сознания. Оказывается, некоторые упрямые драконы умеют быть без сознания только для тех, кто им мешает писать предсмертные письма.

— Не называйте это так.

— Я называю вещи их мерзкими именами, чтобы они меньше врали.

Мира мягче, чем обычно, забрала у неё лист, но потом передумала и снова вложила в её руки.

— Читай ты.

— Почему я?

— Потому что он хотел, чтобы ты знала первой. А я сейчас не в настроении уважать его скрытность.

Элина прижала лист к груди.

Внизу уже собирались люди. Ренн стоял у стены имён и отдавал короткие распоряжения. Его плечо было перевязано, но он двигался так, будто рана — просто неудобная складка одежды. Яра помогала Лорену Иву спуститься к площадке. Старый писец был укутан в одеяло, пальцы его дрожали, но глаза больше не были пустыми. Каждый несколько шагов он шептал своё имя, и Яра повторяла рядом:

— Лорен Ив.

Ро сидела у первой ступени. Тавия держала её за руку. Шай, несмотря на все приказы спать, стоял рядом с Томасом и показывал тому сломанную ложку. Хорёк Томаса попытался украсть половинку ложки, за что оба мальчика сразу объединились против зверя.

Тисса держала у стены страницу сто тринадцать в кожаном футляре и смотрела на всех так, будто готова зашить правду в подкладку мира, если бумага снова решит потеряться.

Севериан сидел отдельно.

Не у стены имён. Не среди освобождённых. Не рядом с дочерьми. Для него принесли простой стул под каменным выступом, и двое пепельных воинов стояли рядом не как стража заключённого, но и не как почётный караул. Он не был пленником. Не был свободным. Он был человеком, которого пустили туда, где его словам ещё предстояло заслужить право стоять.

Лиора лежала на переносной койке у стены, укрытая тёмным покрывалом. На запястьях у неё белели повязки. Лицо было почти прозрачным от слабости, но глаза открыты.

Элина подошла к ней.

Лиора попыталась приподняться.

— Не надо, — сказала Элина.

— Это не очень убедительно звучит от человека, который сам едва стоит.

— Я учусь лицемерию у лучших домов империи.

Лиора слабо улыбнулась.

— Селеста бы сказала, что у тебя грубый слог.

— Селеста много чего сказала бы, если бы Яра не ударила её по руке.

Яра, проходившая мимо, спокойно произнесла:

— Удар был недостаточно сильный.

Лиора посмотрела на неё с уважением.

— Спасибо.

Яра кивнула.

Без тепла. Но и без вражды.

Для этой ночи это было много.

— Ты будешь говорить? — спросила Элина.

Лиора медленно вдохнула.

— Если голос не сорвётся.

— Если сорвётся, я прочитаю твои слова.

— А если я передумаю?

Элина задержала взгляд на сестре.

— Тогда не будешь говорить.

Лиора моргнула.

В этом простом разрешении оказалось больше, чем она ожидала. Возможно, за всю жизнь ей слишком редко говорили, что отказ тоже принадлежит ей.

— Я боюсь, — призналась Лиора.

— Я тоже.

— Ты так спокойно стоишь.

— Это платье держит форму лучше меня.

Лиора закрыла глаза на миг.

— Я не хочу, чтобы люди думали, будто я стала доброй.

— Тогда не говори так, будто это приговор.

— Я завидовала тебе.

— Знаю.

— Ненавидела твою тишину, потому что рядом с ней моя безупречность казалась громкой и фальшивой.

— Она и была фальшивой.

Лиора открыла глаза.

— Ты могла бы смягчить.

— Могла бы. Не стала.

Сестра тихо рассмеялась и тут же закашлялась. Элина подала ей воду.

Лиора сделала глоток.

— Хорошо. Я скажу сама. Не ради прощения. Ради того, чтобы никто потом не смог сказать, что я не знала, где была моя клетка.

Элина кивнула.

— Это достаточно.

Сверху спустилась Ная.

В руках у неё был посох. На лице — такое выражение, будто она всю ночь ждала случая ударить кого-нибудь важного и теперь старалась не разочароваться.

— На верхних воротах всё чисто, — сказала она Ренну. — Но у южного прохода видели двоих в городских плащах. Не наши.

— Следят?

— Думаю, да.

— Не трогать. Пусть увидят, что мы не прячемся.

Ная нахмурилась.

— А если они приведут войска?

— Приведут в любом случае.

— Тогда можно было бы хотя бы ударить первых.

Ренн посмотрел на неё.

— Не сегодня.

— Ты всегда так говоришь в самые подходящие дни.

— Именно поэтому ты ещё жива.

Ная буркнула что-то себе под нос, но посох опустила.

Финн появился рядом с Элиной.

— У меня хорошая новость и новость, которую Мира назвала поводом связать меня за ногу.

— Начни с хорошей.

— Я нашёл, где Сана. Девочка из брачной галереи, которая принесла письмо Лиоры. Она в академии, жива, спит на кухне, Тисса накрыла её тремя одеялами и сказала, что если девочка проснётся раньше завтрака, её усыпят пирогом.

— А вторая?

Финн гордо вытащил из-за пазухи маленькую серебряную печатку.

Элина уставилась на него.

— Что это?

— Печатка судебной палаты.

— Финн.

— Я не украл.

— Конечно.

— Я нашёл её в кармане у судейского служки, который почему-то лежал без сознания после того, как Мира ударила его дверью. Технически она сама выпала в мир, а я спас от одиночества.

Элина закрыла глаза.

— Зачем она тебе?

— Нам. Если захотим отправить свидетельство не только на стену имён, но и во все судебные приёмные столицы. Я умею делать оттиски.

— Это подделка.

— Нет. Печать настоящая. Подделка — всё, что они ею творят.

Элина посмотрела на него.

Иногда Финн произносил такие вещи между глупостью и кражей, что спорить становилось трудно.

— Ренн знает?

— Он сказал: “Потом разберёмся”. Это почти благословение.

— Нет, это угроза с отсрочкой.

— Я предпочитаю благословение.

Элина взяла печатку, рассмотрела. Маленькая, холодная, с раскрытой книгой. Та самая книга, в чьих нижних камерах белили имена до исчезновения.