— Рэйс.

По двору прошёл едва заметный шум. Не осуждение. Скорее узнавание. Здесь это слово, похоже, значило не родовую честь, а что-то другое.

Женщина чертыхнулась.

— Конечно. Благородные любят выбрасывать людей в самую поганую погоду. Летом им, видно, совесть мешает.

Элина неожиданно сказала:

— Совесть им не мешает. Просто летом труднее сделать вид, что человек замёрз сам.

Женщина посмотрела на неё — и хмыкнула.

— Эту оставляйте. У неё язык острый. Может, не сдохнет.

— Мира, — сказал Артарион.

— Что “Мира”? Я лекарка, а не придворная подушка. Если человек похож на полумёртвую кошку, я так и говорю.

— Согрей её. Осмотри знак.

При слове “знак” Мира перестала ворчать.

— Какой знак?

Элина спрятала ладонь под куртку.

Поздно.

Артарион заметил.

— Покажешь сама или опять будем обсуждать право выбора на морозе?

Она смерила его взглядом.

— Вы быстро учитесь раздражать без приказов.

— Это дар.

— Сомневаюсь.

Мира перевела взгляд с одного на другую.

— О, прекрасно. Он притащил в крепость не только вычеркнутую, но ещё и ту, которая отвечает ему вслух. Давно у нас не было развлечений.

Элина протянула руку.

Лекарка взяла её ладонь бережно, будто держала треснувшую чашку. Поднесла ближе к свету факела. Серые линии на коже стали виднее. Мира провела над ними серебряной иглой, не касаясь.

Игла потемнела.

Лекарка резко подняла глаза на Артариона.

— Где нашёл?

— На казённом мосту.

— После отречения?

— Судя по следу родовых чернил — сразу после.

Мира выдохнула сквозь зубы.

— Плохо.

— Насколько?

— Настолько, что я хотела бы быть глупее и не понимать, на что смотрю.

Элина выдернула руку.

— Может, кто-нибудь объяснит это мне? Желательно до того, как я окончательно превращусь в часть вашего двора.

Мира усмехнулась.

— Двора? Деточка, у нас тут крыша течёт в восточной башне, повар ругается с крысами на равных, а половина гарнизона без родовых имён. До двора нам далеко.

— Тогда до чего близко?

Лекарка посмотрела на неё уже серьёзно.

— До правды. Обычно она здесь портит людям сон.

Артарион снял с плеч Элины свою куртку и передал ближайшему слуге.

— Внутрь.

На этот раз Элина не спорила. Не потому, что смирилась. Просто ноги перестали быть частью её тела.

Крепость внутри оказалась теплее, чем снаружи, но не уютнее.

Коридоры были широкими, с низкими сводами. Каменные стены хранили следы старого пожара: местами гарь въелась так глубоко, что её не скрыли ни ковры, ни гобелены. На стенах не было портретов предков, как в доме Рэйс. Вместо них висели оружие, старые щиты без гербов, детские рисунки, обрывки карт, высушенные травы, связки ключей и дощечки с именами.

Элина заметила одну у двери: “Томас. Был найден у южной дороги. Любит сладкую репу. Не любит гром”.

Другая: “Илана. Помнит три песни. Боится синих лент”.

Третья: “Ренн. Не спрашивать о прошлом, пока сам не захочет”.

Она остановилась.

— Что это?

Артарион проследил за её взглядом.

— Чтобы не забыть важное.

— У вас записывают, кто чего боится?

— Особенно это.

Элина не нашлась что ответить.

В доме Рэйс записывали титулы, долги, брачные соглашения, линии наследования, размеры приданого и качество крови. Здесь, на грубой деревянной дощечке, кто-то посчитал важным страх перед синими лентами.

От этого почему-то стало не легче, а опаснее.

К теплу можно привыкнуть. А потом его снова отнимут.

Мира провела её в комнату на втором ярусе. Не роскошную, но чистую: узкая кровать, тяжёлое одеяло, столик с кувшином, медная ванна у стены, очаг, в котором уже разгорались дрова. У окна стояла ширма с вышитыми птицами. Птицы были кривоватые, смешные, будто их вышивал ребёнок.

— Снимай мокрое, — сказала Мира. — Сейчас принесу настой и сухую рубаху.

Элина посмотрела на Артариона.

Он стоял у двери, не входя глубже.

— Я не останусь, — сказал он.

— Удивительно.

— Отдыхай. На рассвете поговорим.

— Я не ваша пленница.

— Дверь закрывается изнутри.

— А окно?

— Второй ярус, под ним камни и ледяная канава. Но если решишь, что это лучше постели, постарайся сначала сообщить Мире. Она не любит напрасную работу.

Мира фыркнула.

— Я не люблю глупых самоубийц. Умных тоже, но с ними хоть разговор бывает короче.

Артарион уже повернулся уходить, когда Элина спросила:

— Почему здесь нет гербов?

Он задержался у порога.

— Потому что гербы плохо греют.

— Это ответ для глупой вычеркнутой?

— Это ответ для уставшей девушки, которая сейчас всё равно не поверит полному.

— А на рассвете поверю?

— На рассвете большинство лжи выглядит хуже. Это помогает.

Он вышел.

Дверь осталась открытой.

Элина смотрела на неё, пока Мира не подошла и не захлопнула створку сама.

— Мужчины, — сказала лекарка, — даже драконьи, иногда считают, что открытая дверь равна тонкости обращения. Не обращай внимания. Он долго жил среди солдат и проклятий. Оба воспитали его скверно.

— Он всегда такой?

— Нет. Сегодня вежливый.

Элина медленно повернулась.

Мира уже рылась в сундуке, доставая сухую рубаху, шерстяные чулки и грубое полотенце.

— Вы ему доверяете? — спросила Элина.

Лекарка перестала искать.

— Я живу под его крышей одиннадцать лет.

— Это не ответ.

— Умная. Плохо спать будешь.

Мира бросила ей рубаху.

— Я не доверяю людям целиком. Это вредная привычка, от неё многие рано умирают. Но Артарион Морвэйн держит слово, когда даёт. Беда в том, что он редко даёт его без причины.

— Он хочет мой знак.

— Он хочет не умереть.

Элина замерла.

Мира будто пожалела о своей прямоте, но не забрала слов назад. Вместо этого подошла к очагу и поставила на крючок маленький котелок.

— Я думала, вычеркнутые сплетни слышат быстрее прочих.

— Я слышала, что он предатель.

— Это слышали все.

— Что он убил брата.

— Это тоже.

— Что император проклял его.

Мира помешала воду деревянной ложкой.

— А вот это уже ближе к правде. Не вся правда, но рядом сидела.

Элина села на край кровати. Тело ныло так, будто она несколько дней шла по снегу, а не несколько часов прожила одну ночь.

— Он умирает?

— Все умирают.

— Мира.

Лекарка оглянулась и впервые посмотрела на неё без шутки.

— Да. Быстрее, чем должен.

В комнате щёлкнуло полено.

— Почему он думает, что я могу помочь?

— Потому что на твоей ладони знак Пепельной памяти.

— Что это?

Мира поджала губы.

— Сила, которую благородные семьи предпочли бы считать сказкой. Её не получают по наследству просто так. Она просыпается редко. Очень редко. В тех, кого отрезали от рода не только пером, но и всем сердцем дома.

— Не говорите загадками.

— Хорошо. Когда род вычёркивает человека, он не просто лишает его фамилии. Он отрезает часть жизни: право на защиту, на память, на могилу среди своих. Обычно эта отрезанная часть гниёт в тишине. Иногда — если человек не сломался окончательно — она становится силой.

Элина посмотрела на ладонь.

Серые линии уже почти исчезли. Остался только лёгкий жар.

— Почему знак появился у меня?

— Спроси у тех, кто годами делал вид, что ты пустое место.

— Я не хочу о них говорить.

— Тогда не говори.

Простые слова. Без ловушки. Без “но”. Без последующего упрёка.

Элина вдруг поняла, что не знает, как на это отвечать.

Мира принесла ей чашку с горячим настоем. Запах был резкий: смородиновая ветка, горькая кора, мёд и дым.

— Пей. Потом снимай мокрое. Я посмотрю ноги. Если пальцы почернеют, ругаться буду громко.

Элина взяла чашку двумя руками.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми?

— С теми, кто пришёл в мой лазарет, да. С теми, кто пришёл убивать, грубее.