Элина выругалась.

Плохо, коротко, не как Мира, но с явным влиянием.

— Артарион!

Ответа не было.

Она оглянулась.

Зал пуст. Ходы темны. Где-то далеко ещё шумела вода. Ренн мог быть рядом, а мог искать их в другом конце водосброса. Мира ушла с освобождёнными. Элина была одна в подземном водосборнике с мужчиной, у которого смертельная трещина остановилась у сердца, но не исчезла.

Не геройствовать, сказала Мира.

Разумеется.

Элина сняла с себя мокрую шаль, свернула и подложила под голову Артариона. Потом достала пузырёк, который дала Мира. Три капли, если кружится голова. Пять, если следы без касания. Весь не пить.

А что делать с драконом, который только что вернулся из звериного тела, Мира почему-то не уточнила.

— Замечательно, — сказала Элина. — Очень неполная инструкция.

Она отмерила две капли себе под язык, потому что руки уже тряслись, и ещё две осторожно капнула Артариону на губы.

— Не умирайте, — сказала она. — Я ещё не закончила сердиться.

Из бокового хода донёсся шорох.

Элина схватила обломок балки.

— Кто там?

— Если ты ударишь меня этой палкой, — ответил знакомый голос, — я обижусь как начальник стражи.

Ренн вышел из тени.

На плече у него был глубокий порез, лицо в ссадинах, но он стоял. За ним появились двое пепельных воинов. Один нёс фонарь, другой — плащ.

Ренн увидел Артариона.

Увидел человеческое тело.

И на мгновение его лицо изменилось так сильно, что Элина поняла: он не верил до конца, что найдёт его человеком.

— Жив? — спросил он.

— Потерял сознание. Метка у сердца. Превращение было плохим. Вода холодная. Мира меня убьёт, если он умрёт до того, как она сможет на него накричать.

Ренн опустился рядом, проверил дыхание.

— Жив.

Элина выдохнула так резко, что едва не упала.

Ренн успел подхватить её за локоть.

— И ты сейчас тоже ляжешь, если будешь продолжать стоять на одной злости.

— Я не стою.

— Ты сидишь так, будто споришь с полом.

— Пол начал первым.

Один из воинов кашлянул, скрывая смешок.

Ренн снял плащ и накрыл Артариона.

— Нужно нести его к академии. Верхние улицы перекрыты. Пойдём через старую мельницу.

— Лиора?

— Мира встретила Яру у восточного выхода. Они уходят к академии. Страница у них.

Элина закрыла глаза.

Слишком много облегчения за один раз тоже больно.

— Селеста?

— Не видели.

— Валериан?

— Ушёл через судебный верх. Но теперь у нас есть страница.

— Он позволил?

— Он не позволял. Просто здание начало разваливаться.

Элина посмотрела на Артариона.

— Страница одна. А свидетелей много.

Ренн кивнул.

— Это важнее.

Пепельные воины осторожно подняли Артариона. Даже без сознания он поморщился от боли. Элина сжала кулаки, чтобы не тянуться к нему бесполезно.

Когда они тронулись к выходу, она обернулась к водосборнику.

На стене, где дракон царапал камень, остались глубокие борозды. Среди них, у самой воды, проступал серый след.

Не случайный.

Не вырезанный.

Словно когти в последнем человеческом усилии оставили на камне одно имя.

Каэл.

Элина остановилась.

— Что? — спросил Ренн.

Она подошла к стене и коснулась имени двумя пальцами.

Камень был тёплым.

Не от магии.

От недавнего жара.

— Он вспомнил брата, — сказала она.

Ренн помолчал.

— Или брат вспомнил его.

Элина не стала спорить.

Иногда точность не требует выбора между двумя правдами.

К академии они пришли перед рассветом.

Небо над северной стеной уже светлело серым. Не золотым, не розовым, не обещающим новый счастливый день. Просто ночь устала держаться. У ворот Пепельной крепости и скрытого входа в академию горели факелы. Люди ждали.

Мира выбежала первой.

Увидела Артариона на руках у воинов.

И сказала такое, что Финн, стоявший у стены с перевязанным плечом, уважительно присвистнул.

— Жив, — быстро сказала Элина.

— Я сама решу, жив он или просто слишком упрям, чтобы умереть вовремя.

Мира уже была рядом, руками проверяя пульс, дыхание, метку, температуру кожи.

— В лазарет. Нет, не верхний, нижний. Тёплая ванна, сухие ткани, три корня из синего ящика, не из красного, кто перепутает — будет есть эти корни сам.

Воины понесли Артариона внутрь.

Элина хотела идти следом, но Мира схватила её за плечо.

— Ты тоже.

— Лиора?

— Жива. Спит. Яра рядом. Севериан под охраной. Страница у меня. Тисса уже ругается на всех мокрых. Шай основал культ ложки.

— Что?

— Потом. Ты сейчас выглядишь как человек, которого вытащили из суда, реки, дома Рэйс и пасти дракона за одну ночь.

— Так и было.

— Вот именно. В лазарет.

Элина не спорила.

Не потому, что не могла. Почти могла.

Но где-то на границе сил она наконец поняла, что позволить себя лечить — не то же самое, что сдаться.

В нижнем лазарете было тепло. Слишком тепло после воды и подземелий. Элину усадили на скамью, сняли мокрые рукава, промыли ладони. Когда Мира увидела ногти, сломанные о белые стены камеры, её лицо стало таким, что даже Элина решила промолчать.

— Это всё от царапания стен, — сказала она всё же.

— Я не спросила.

— Но вы молча ужасно ругаетесь.

— Я экономлю голос для Артариона, когда он очнётся.

Через ширму было слышно, как Мира командует помощникам. Артариона положили в соседней комнате. Иногда оттуда доносился резкий запах трав, иногда — тихий металлический звон инструментов, иногда — Мирино “держи крепче, он сейчас дёрнется”.

Элина сидела, пока Яра не вошла с чашкой.

Лицо у неё было усталое, но спокойное.

— Лиора проснулась на минуту, — сказала она. — Спросила, вернулась ли ты. Потом снова уснула.

— Страница?

— У Миры. Она спрятала её так, что даже Финн не знает где.

— А Финн пытался узнать?

— Конечно.

Элина почти улыбнулась.

Яра села рядом.

— Севериан требует увидеть дочерей.

— Пусть требует.

— Ренн посадил его в гостевую комнату под охраной. Он не сопротивлялся.

— Это на него похоже. Не сопротивляться слишком поздно.

Яра протянула чашку.

— Пей.

— Ты уже говоришь как Мира.

— Все заражаются.

Элина выпила. Настой был тёплый, горький, но не как травы Селесты. В нём было что-то честное. Неприятное, но работающее.

— Артарион? — спросила Яра.

Элина посмотрела на ширму.

— Вернулся человеком.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Яра кивнула.

Несколько минут они сидели молча.

Потом Яра сказала:

— В нижних камерах, когда ты называла имена... я поняла, почему боялась говорить.

Элина повернулась к ней.

Яра коснулась повязки на горле.

— Мой дом вычеркнул меня не письменно. Они объявили, что я умерла от болезни. Потом отдали в храм, чтобы “исправить голос”. Я долго не говорила, потому что думала: если не говорить, никто не сможет снова забрать сказанное.

— А теперь?

Яра посмотрела на свои руки.

— Теперь думаю, что молчание тоже можно украсть, если оно от страха.

Элина вспомнила строку в расписании академии: Молчание как выбор, а не как страх.

— Ты сегодня свидетельствовала.

— Да.

— И ударила Селесту.

Яра впервые за всё время улыбнулась почти открыто.

— Это было приятно.

— Ная будет ревновать.

— Финн уже сказал.

Они обе тихо рассмеялись.

Смех был коротким, усталым, почти неуместным. Но после белых камер и родовой часовни даже неуместный смех казался победой.

Потом вошла Мира.

Лицо её было слишком серьёзным.

Элина сразу встала.

— Что?

— Жив. Слышишь? Сначала это. Жив.

— Но?

Мира устало потёрла переносицу.

— Метка остановилась. Не исчезла. Не отступила. Остановилась у сердца. Если снова ускорится хотя бы на толщину волоса — всё.