Теперь Роберт должен был объясниться с Парламентом. Впервые его вызвали в суд в день Святого Михаила, 29 сентября 1331 года. Эта повестка, отправленная как раз в тот момент, когда начался уголовный процесс над Жанной де Дивион[230], обеспокоила Роберта, который предпочел удалиться изгнание. Его снова вызывали в суд 14 декабря 1331 года и 17 февраля 1332 года, но он так и не ответил. Не явился он и 8 апреля 1332 года, когда Филипп лично приговорил его к изгнанию и приказал конфисковать его имущество[231]. Теперь Роберт был не более чем преступником, скитавшимся у границ королевства. Он искал убежища у членов своей семьи: у сестры, графини Намюра, а затем у единокровной сестры своей жены, графини Эно. Но обе предоставили ему лишь временный приют. В конце концов он укрылся в Брюсселе у герцога Брабанта, но в июне 1332 года объявленный брак дочери Филиппа с сыном герцога Брабанта лишил Роберта и этого защитника. Роберт, планировавший убить королевских советников, потрудившихся над его падением, тайно свиделся с женой во Франции, а затем отправился в Женеву. Там он нанял эскорт, который должен был сопровождать его в Авиньон. Филипп VI, до сих пор склонный к снисходительности, устал от интриг своего зятя и не мог терпеть, когда тот таким образом насмехается над его властью. Король заключил Жанну де Валуа и ее детей в тюрьму и отправил своих людей в погоню за беглецом. В 1334 году, переодевшись купцом, Роберт добрался до Англии, где и стал вынашивать планы мести.

Бегство Роберта освободило место для других советников короля. Среди них были Гийом де Сент-Мор, который играл ведущую роль до своей смерти в 1335 году[232], и Миль де Нуайе, влияние которого усилилась после смерти канцлера[233]. Бывший слуга герцога Бургундии Эда IV, он, в 1336 году, после смерти Анри де Сюлли стал виночерпием Франции. С тех пор Миль занимал при дворе привилегированное положение, получая ренту и имел собственного секретаря, оплачиваемого королем. В это же время в королевский Совет вошло много бургундцев. Канцлером был назначен Гийом Боде, из пфальцграфства Бургундия, ране бывший магистром двора. Гуго де Поммар, магистр Счетной палаты, Гуго д'Арси, член Парламента, Пьер де Шалон, президент Парламента, и многие другие были обязаны своими назначениями Милю де Нуайе[234].

Таким образом, дело о наследовании графства Артуа имело для Филиппа серьезные последствия, он не только потерял друга и верного сторонника, но и нажил себе яростного врага. Тем не менее это дело показало, что никто не может избежать королевского правосудия. Роберт тем более страдал от измены Филиппа, что сам сыграл ключевую роль в его восшествии на престол. Четыре года спустя он заявил: "Я его сделал королем, я его и уничтожу"[235]. Это дело бросило тень на первые годы правления Филиппа и изменило расстановку сил в королевском Совете, но никоим образом не помешало королю, взявшему в свои руки управление государством.

Несмотря на то что Филипп вышел победителем из противостояния с фламандцами, он смог оценить дефицит легитимности, связанный с его избранием. "Король-найденыш", как окрестили его ехидные враги, одержал первую победу, доказав свою состоятельность как военачальника, но его легитимность еще была признана далеко не всеми. Об этом свидетельствует отношение к Филиппу Эдуарда III с самого начала его царствования. Теперь новому королю Франции предстояло утвердиться а качестве правителя.

После победы при Касселе Филипп восстановил мир и смог полностью реализовать свою политику. Уже в 1329 году король провел денежную реформу и созвал большую ассамблею в Венсене, а посвящение в 1332 году в рыцари старшего сына ознаменовало его стремление утвердить новую династию, следуя традициям Капетингов.

В 1329 году Филипп издал указ о проведении крупной денежной реформы. С конца XIII века короли стремились осуществить монополию на чеканку монет[236]. 19 ноября 1315 года Людовик X обнародовал ордонанс, подтверждавший принципы, заложенные его предшественниками, и ограничивавший обращение сеньоральных монет. В следующем году, 15 января 1316 года, он составил список из тридцати сеньоров и прелатов, которым было разрешено чеканить собственные монеты. В соответствии с этим ордонансом в 1320-х годах короли выкупили к нескольких сеньоров права на чеканку монет. Филипп V выкупил это право у своего дяди Карла де Валуа для графств Шартр и Анжу, актом от 14 мая 1319 года, за сумму в 50.000 турских ливров. В 1321 году он приобрел такое же право для Клермона и Бурбонне. Но это не помешало некоторым сеньорам продолжать чеканить собственные монеты[237]. В общей сложности в период с 1300 по 1330 год в результате этой активной королевской политики был закрыт двадцать один монетный двор[238].

Если принцы и бароны так неохотно отказывались от чеканки собственных монет, то это объяснялось прежде всего тем, что они служили символом их власти (подделка сурово каралась как светским, так и церковным правосудием[239]), но прежде всего тем, что они могли получать от этого доход: сеньораж, то есть разницу между стоимостью выпущенных монет, стоимостью металла, из которого они были изготовлены, и стоимостью их чеканки[240].

Филипп IV хорошо об этом знал и использовал и даже злоупотреблял манипуляциями с монетой для пополнения казны. Это включало в себя изменение веса или доли драгоценного металла в монетах при их чеканке. При этом король обеспечивал себе доход, поскольку получал разницу между себестоимостью чеканки монет и объявленной стоимостью отчеканенных монет, которая обычно была завышена. Король также мог в приказном порядке изменить курс находящихся в обращении монет, например, обесценивая их по отношению к расчетным деньгам: это позволяло ему требовать больше монет при сборе доходов с земель (ренты, цензов и т. д.). Таким образом, содержание драгоценных металлов в монете не соответствовало ее официальной стоимости, что очень не нравилось населению. Это привело к припрятыванию старых монет и, как следствие, к нарушению торговли, что не помешало Карлу IV с 1322 года продолжать дальнейшее обесценивание для удовлетворения финансовых потребностей королевства.

Начало правления Филиппа ознаменовалось явным отходом от политики его предшественников, поскольку он решил вернуться к сильным деньгам, то есть к монетам с высоким содержанием драгоценных металлов. Это обеспечило ему популярность среди подданных, которые уже несколько десятилетий требовали восстановления сильных денег, времен Людовика IX, как и дворяне, поднявшие восстание в 1315 году. Так король показал, что он достойный преемник святого короля, хотя на практике выпущенные монеты не соответствовали тем что были в обращении во второй половине XIII века: в 1266–1270 годах один турский денье имел в своем составе 0,0349 г золота или 0,3369 г серебра; к 1329 году эти цифры снизились до 0,0234 г золота или 0,3263 г серебра[241].

Во времена Филиппа денежная система была триметаллической. В королевстве обращались белые деньги, то есть золотые и серебряные монеты, и черные деньги, то есть монеты, изготовленные из сплава серебра и меди с высокой долей последней[242]. Черные деньги были наиболее распространены и использовались в повседневных сделках, а золотыми и серебряными монетами пользовалась только элита. Эти монеты чеканились на королевских монетных дворах под руководством и контролем мэтров монет. Некоторые монеты выпущенные Филиппом после денежной реформы весьма примечательны. На них были изображены геральдические символы, призванные подчеркнуть королевскую власть. На аверсе королевского золотого, выпущенного весной 1328 года, изображен стоящим под готическим балдахином король с короной на голове и скипетром в руке. Легенда гласит: Philippus Rex Francorum (Филипп, король франков). На реверсе изображен четырехконечный крест с флер-де-лис и четыре короны, а также легенда: Christus vincit Christus regnat Christus imperat (Христос завоевывает, Христос царствует, Христос правит). На монете, дизайн которой напоминал королевскую печать, были изображены часть королевских регалий, титул и флер-де-лис, напоминающие о родстве с Капетингами. Легенда на реверсе была основана на Laudes regiae, текстах, исполняемых во время коронационной мессы, которые представляли собой серию славословий в честь короля. Считается, что эта практика была введена во время коронации Карла Великого в 800 году и продолжалась на протяжении всего Средневековья[243]. Геральдическое сходство с печатью стало еще более очевидным на золотом паризидоре, выпущенном в 1329 году. На аверсе король был изображен сидящим на готическом троне с балдахином, с короной на голове, держащим скипетр и Десницу правосудия, а его ноги опираются на двух лежащих львов. Подобные изображения величественного короля появились сравнительно недавно (начало этой практике положил Филипп Красивый), и были характерны для золотых монет, где образ государя ассоциировался с самым драгоценным металлом[244]. Такие монеты играли определенную роль в королевской пропаганде, распространяя по всему королевству (по крайней мере, среди элиты) образ триумфального государя, наследника Капетингов, но также и Каролингов.