— Теперь моя очередь, — тянут меня за ребра, ставя на ноги. Меня разворачивают лицом и лезут с неумелым поцелуем. Мужчина выше и, поняв, что ему неудобно сильно склонять голову, берёт меня под бедра и закидывает на себя. Хватаюсь за его шею руками.

Вставляет свой член в лоно и трясёт на себе, проникая только на восемь сантиметров. Двое мужчин помогают ему, поддерживая мои бёдра, чтобы я не соскальзывала. Губы припухли от поцелуев, а лоно начинает саднить приятной усталостью. Я сдалась, понимая, что мне не избежать занятия любовью со всеми. Каждый хочет это попробовать.

Все моральные принципы летят к чертям, когда мужчина изливается и передаёт меня как трофей следующему.

Вместо грубости — ласковые поцелуи, от которых я таю. Вместо жёсткого траха движения не до конца, чтобы не вызывать у меня боль своим большим размером внутри. Почти не открываю глаза, тону в патоке удовольствия и нежности.

В полуобморочном состоянии меня вымыли и отнесли в комнату, уложив на большую королевскую кровать. На руках сразу образовались тонкие цепи, немного сжав запястья. Моё тело придавило жесткое, но теплое одеяло, даря ощущение защищённости. Мужчины переговаривались между собой, пока я, прикрыв глаза, начинала засыпать.

От количества секса между ног приятно ныло и подрагивало, будто кто-то резко тянет за нерв. Мужчины не нашли ничего плохого в том, что удовольствие получили все, а с моей точки зрения были сомнения по поводу нравственности. Папа учил меня, что я особенная, любимая дочь, будущая бизнесвумен, которая хитростью и очаровательной мордашкой сможет многое добиться. А теперь я пленница: особенная и неповторимая, но пленница.

После десятка мужчин за несколько часов забываешь обо всем: и о карьере, и о планах на будущее, и даже негодование в тяжелом странствии стерлось из моей памяти. Как будто меня сбросили до заводских настроек, когда ты не ищешь выгоды, а глупо улыбаешься новому дню. То самое чувство, которое я утратила в погоне за материальным.

— Король, — позвала тихо, почему-то его имя вылетело из головы. Голоса стихли на пару мгновений, чтобы прислушиваться, что я хочу сказать.

— Пусть со мной останется кто-нибудь, — прошу, с силой открывая глаза.

— Тебя и так будут стеречь, — отвечает вожак равнодушно.

— Нет, мне нужно вот здесь, — хлопаю по кровати рукой рядом с собой.

— Рейтер, останешься здесь, а мы пойдем, — приказывает король, назначая ответственного. Мужчина садится на кровать и не совсем понимает, что я хочу. Тяну его за руку к себе и, усилием воли, ложусь на широкую грудь. Теперь всё как нужно. Засыпаю под тяжёлое, глубокое дыхание. Мужская грудная клетка укачивает меня вибрацией, а живое человеческое тепло греет лучше одеяла. Меня, как котика, гладят за ушком и почесывают макушку ещё неумело, но старательно.

Просыпаюсь от того, что рука под подушкой чувствует себя не очень хорошо. Одна. Никого нет. Запястье левой руки раскраснелось от цепи, как и правое. Попыталась избавиться от цепей, но всё тщетно. Большая светлая комната дышала простором, а я, наоборот, не могла слезть с кровати.

— Эй!! Снимите с меня цепь, я же не собака! — кричу в пустой комнате. Дверь открывается, и заглядывает один из стражников с недовольным лицом.

— Проснулась? — хмыкает и закрывает дверь.

— Эй?! — зову мужчину, но никто больше не заглядывает.

— Долго же ты спишь, — отчитывает меня король, его низкий голос режет тишину. Мужчина минует дверной проём, его светлые волосы собраны в строгий хвост, а в пронзительных голубых глазах читается нетерпение. За ним в просторной комнате появляется уже весь состав тронного зала. А это, на минуточку, тринадцать человек. Кто там любит число тринадцать? Оно явно не счастливое, и сосредоточенные лица мужчин лишь подтверждали это.

— А зачем вас так много? — спрашиваю я, запинаясь, и смотрю, как мужчины, одетые в грубые шерстяные и кожаные одежды, встают вдоль краев огромной кровати, отчего она кажется виселицей, а я — приговоренной к казни воришкой.

— Мы пришли, чтобы снова заняться с тобой этим делом, ты должна подарить нам удовольствие, — отвечает за всех Эдриан, его голос звучит спокойно, словно он объявляет планы на день из собственного ежедневника. Он стоит ровно посередине изножья кровати.

— Нет, нет, нет, вас слишком много, и вообще я голодная. Меня нужно покормить, — путаюсь улизнуть от повинности.

— Ты пленница, зачем нам тратить на тебя пищу? — парирует Эдриан, слегка склонив голову набок, а я задохнулась от возмущения. И правда, зачем?

— Даже в тюрьме кормят, — отвечаю я, найдя аргумент, — И руки надо освободить, я же не могу сбежать. Куда я денусь, если вокруг лёд и снег? Я не умею плавать в ледяной воде, я сразу умру.

— Мы не знаем, на что ты способна, поэтому ты будешь в цепях, — его тон не оставляет даже надежды на спор. За меня уже всё решили.

— Хватит разговаривать, я хочу попробовать то, о чём вы говорили, — бунтует один из мужчин, который не присутствовал в купальне. Он смело тянет меня за ногу, срывает тяжелое одеяло, обнажая мое тело. Вскарабкивается на меня, но замирает в нерешительности, не совсем понимая, что делать дальше.

Помогать ему я не планирую, собственно, как и остальные. На мужских лицах, тех, кто уже прошел тайное посвящение, растянулась улыбка.

— И что ты собрался со мной делать? — спрашиваю я, глядя прямо в растерянные голубые глаза Кевина.

— Давай мне тоже, что и остальным, — требует он, пытаясь говорить уверенно, и грубо разводит мои ноги в стороны. У кровати послышались сдержанные, приглушенные смешки.

— Ты же знаешь, что нужно делать? — спрашиваю я члена королевского совета.

— У тебя есть дырочка между ног, я должен засунуть туда свой член, — говорит он горделиво, будто это большая тайна в которую его соблаговолили посвятить.

— Чтобы он туда вошёл, нужно, чтобы она была мокрая. Сейчас я не мокрая, — отвечаю я.

— Полить тебя водой? — спрашивает он искренне.

— Нет. Ты должен поцеловать меня там, твой язык же мокрый? — я решила получить максимум от ситуации, если соития не избежать. В воздухе повисла напряженная пауза, а мне пришлось сдерживать подступающий к горлу смех.

Кто-то из толпы хотел возразить, но его быстро заткнули фразой: «Давай посмотрим, что будет».

Я согнула ноги в коленях, подставляя нежное место для поцелуев. Кевин тяжело вздохнул, опустился на локти, и его лицо исказила гримаса отвращения. Он прошелся брезгливо языком по клитору.

— Освободите мне одну руку, чтобы я могла его направить, — попросила я, обращаясь в толпу.

Король, не говоря ни слова, лишь поднял ладонь в повелительном жесте, и с моей правой руки исчезла цепь, оставив лишь задевший след. Потерев красное запястье, я погладила мужчину по белым волосам, немного придавливая его лицо к клитору. Горячий язык лизнул меня снова, но движение было механическим, без желания. Будто его заставили. Ещё несколько неловких движений, которые не вызвали ничего, кроме щекотки и внутреннего сжатия.

Браен, стоявший с правой стороны от массивного изголовья кровати, скривил свое скуластое лицо, не выдержав:

— Ты что, никогда не лизал сладкий лёд? Мы тут до северной звезды стоять будем?

Послышались сдержанные, но уже более громкие смешки, и Кевин, пунцовый от стыда, под осуждающие и насмешливые взгляды слез с кровати, отступая в тень.

— Ох, — протянул Браен с театральным вздохом и, скинув с себя кожаную жилетку, решительно наклонился ко мне. Его губы властно захватили мой рот в поцелуе, полном собственничества. Ладонью, грубой и широкой, мужчина резко вытер меня между ног, будто следы неумелых ласк предыдущего мужчины его раздражали. Браен опустился туда сам.

Похоже, у меня есть поклонник.

Только вот король смотрел на это, не двигаясь с места, его поза была напряжена, а руки сложены на груди в явном неодобрении. Мне показалось, что в жесткой линии его губ и чуть суженных глазах мелькнула тень чего-то, похожего на ревность, самую малость.