— Есть мысль, — сказал Косарев, глядя на проплывающие за окном тёмные перелески. — Веня говорил, что Шрам не главный. Что над ним есть кто-то ещё. Кто-то из старых, из девяностых. Если это так, то у них должна быть резервная точка. Не склад и не гараж — что-то более надёжное.

— Что? — Борзов не отрывал глаз от дороги.

— Не знаю. Ангар? Подвал? Котельная? Место, где можно спрятать человека и где никто не будет задавать вопросов.

— Котельная, — задумчиво повторил Борзов. — За городом есть старая котельная. Раньше отапливала посёлок лесозаготовителей, теперь заброшена. Я видел её на спутниковых картах, когда мы искали участок под новый склад.

— Едем туда.

— Прямо сейчас? Без подготовки? Без оружия? Сергей Алексеевич, если там реально бандиты…

— Мы хотя бы посмотрим. Издали. Если там есть свет — значит, есть люди. А если есть люди — вызываем полицию.

Борзов помолчал, потом произнес:

— Давайте я поручу лучше ЧОПу осмотреть ее.

Зазвонил телефон — начальник ЧОПа докладывал: осмотрели очередной заброшенный склад, никаких следов. Борзов коротко ответил: «Понял. Продолжайте. Расширяйте радиус, присмотритесь к заброшенной котельной за городом» — и нажал отбой.

— У нас есть одна ночь, — сказал он. — Если к утру мы его не найдём… — он не договорил.

Надежда Васильевна сидела на диване, закутавшись в старый плед, и перебирала семейный альбом. Чемоданы, собранные для отъезда, стояли в прихожей — два старых, потрёпанных, с советскими ещё наклейками «Аэрофлот».

Крот вошёл, стряхнул капли дождя с куртки и молча сел рядом с матерью. Он не знал, с чего начать.

— Денис, ты какой-то сам не свой, — тихо сказала она, не отрывая глаз от альбома. — Что случилось?

— Ничего, мам. Всё нормально. Просто… просто устал.

— Ты мне врёшь. Я же мать. Я чувствую.

Крот открыл рот, чтобы соврать снова, но не смог. Слова застряли в горле. Он закрыл лицо руками и просидел так целую минуту, а мать молча ждала.

— Мам… — его голос дрогнул. — Тот человек, который приходил к нам. Вениамин Львович. Физрук. Он… он из-за меня пропал. Весь район обсуждает это… Его похитили. Те люди, на которых я работал. Они его убьют, мам. Убьют, если мы ничего не сделаем.

Надежда Васильевна побледнела, но голос её не дрогнул:

— Рассказывай. Всё. С самого начала.

Денис выдохнул и рассказал все, как есть… Про Шрама, про закладки, про долги, про то, как физрук поймал его в парке, но пожалел и не сдал полиции. Про то, как пришёл к ним домой и пил чай, и говорил о честности. Про то, как сам попал в ловушку, потому что полез разбираться с теми, с кем не следовало. И про то, как Крот знал, где его держат — старая котельная за Восточным посёлком — но трусил сказать, потому что боялся за мать и за себя.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене да дождь барабанил по жестяному отливу.

Надежда Васильевна долго смотрела на сына. В её глазах стояли слёзы — но не ярость, не осуждение, а горе. Горе матери, которая узнала, что её сын — не тот, кем она его считала.

— Ты должен пойти к директору школы, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. И рассказать всё, что знаешь. Иначе ты не сын мне. Иначе ты не человек.

— Но мам… они же нас убьют. Если узнают…

— А если не узнают? — она взяла его лицо в ладони, как делала в детстве, когда он разбивал коленки или ссорился с мальчишками во дворе. — Если ты поможешь его найти и их посадят? Денис. Ты мой сын. Я тебя люблю. Но если ты сейчас струсишь и дашь этому человеку умереть — ты себе этого никогда не простишь. И я не прощу. Иди.

Крот глубоко вздохнул, поцеловал мать в лоб и вышел в ночь.

Предрассветное небо над Нижнеобнинском было серым и низким. Дождь прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. У школьного крыльца, ёжась от холода, сидели пятеро пацанов. Они вернулись со своих поисков: Кузя обзвонил таксистов, но никто ничего не видел, Тоха не нашёл знакомого из второй школы — тот уехал куда-то с родителями, а Витя и Лёва прочесали Складскую, но не нашли ничего, кроме пустых коробок и следов шин.

— Бесполезно всё, — глухо сказал Витя. — Мы никто. Пацаны. Мы не можем его найти. Только полиция.

— Полиция тоже ищет, — возразил Савельев. — И ничего.

— Значит, и мы ничего…

— Заткнись, — резко оборвал его Сёма. — Мы — команда. Команда не сдаётся. Никогда.

В этот момент из темноты, со стороны парка, появилась фигура. Крот шёл быстро, почти бежал, и лицо его было бледным, но решительным. Савельев первым вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Ты! — он шагнул навстречу. — Это из-за тебя его похитили, крыса! Ты его сдал! Косарев рассказывал отцу Сёмы!.. Бей его, пацаны!..

— Я знаю, где он, — выдохнул Крот, не пытаясь защищаться.

Савельев замер с занесённым кулаком. Сёма подошёл и взял его за плечо:

— Сав, погоди. Если он правда знает — это наш шанс.

Савельев вновь посмотрел на Крота.

— Ты идёшь с нами. К директору. Будешь рассказывать всё, что знаешь. А потом — в полицию. Добровольно. Это твой шанс. Понял?

Крот кивнул. В его глазах стояли слёзы.

Я сидел на полу, и методично, миллиметр за миллиметром, перетирал верёвку о ржавый край трубы. Руки давно затекли, пальцы онемели, но я не останавливался. Останавливаться было нельзя — если я дам слабину сейчас, то останусь здесь навсегда. Пеньковая верёвка, которой меня связали, была старой, советской, добротной — такую не перетрёшь за минуту. Волокна впивались в кожу, оставляя кровавые борозды, но я продолжал.

— Ничего, — шептал я сам себе, сцепив зубы от боли в затёкших плечах. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Вспомни девяносто второй, когда тебя в багажнике «Волги» возили. Вспомни девяносто третий, когда подстрелили в переулке у рынка. Выжил. И сейчас выживешь.

Перед глазами стояло лицо Додика. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет прошло с той драки. Я видел его как живого: вот он стоит в дверях спортзала, скрестив руки на груди, и говорит: «Вопрос простой: вы отдаёте нам этого кооператора, и мы вас не трогаем». И Лёха тогда ответил: «Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся». А потом долговязый выхватил ствол, и началось. Тридцать семь лет прошло… Только теперь он не просто барыга с восточного рынка, а создал тут целую сеть. И логотип «три точки» — теперь на каждом пакете с отравой.

Верёвка наконец поддалась. Я стянул её с запястий, растёр онемевшие руки и поднялся на ноги. Тело Вениамина ныло каждой мышцей: колено пульсировало, распухшее и горячее на ощупь. Затылок саднил от удара, и, дотронувшись до него пальцами, я почувствовал запёкшуюся кровь. Рёбра болели так, словно по ним прошлись кувалдой — дышать было трудно, каждый вдох отдавался острой болью в боку. Но я двигался и был жив.

Я поднял голову и посмотрел на вентиляционный люк под потолком. Потом подтащил к стене ржавую бочку — она была тяжёлой, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, — взгромоздился на неё и потянулся к люку. Бочка подо мной заскрипела, зашаталась, но выдержала. Пальцы нащупали край решётки, рванули — последний винт вылетел, и решётка с лязгом упала на бетонный пол.

— Твою мать! — прошипел я, замирая.

Тишина. Такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Снаружи, за дверью, послышались шаги — тяжёлые, грузные. Качок.

— Эй, физрук! — раздался его голос, глухой и недовольный. — Чё ты там гремишь? Живой?

Я замер, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Молчание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью.

— Спсит, наверное, — пробормотал качок, и шаги начали удаляться.

Я выдохнул и снова потянулся к люку. Уже подтянулся на руках — мышцы дрожали, готовые сорваться, — и наполовину залез в тёмный вентиляционный канал, когда дверь с грохотом распахнулась.