Приходько нахмурился:

— Крест? Это ещё кто? Почему вы не сказали об этом раньше?

— Потому что я не сразу понял, что это значит. — Косарев потёр лицо ладонями. — Крест — это кличка. Старая. Так звали друга моего отца. Серёга Крест. Он погиб в девяносто четвёртом. Но Вениамин Львович знал эту кличку. Он вообще знает про девяностые такое, чего знать не должен. И он позвонил мне, сделал вид, что я — посредник. Назначил встречу, которой на самом деле не будет.

— Он блефовал, — медленно произнёс Приходько. — Он убедил бандитов, что где-то прячется этот самый Крест. Что он может его выманить. Так?

— Так, — подтвердил Косарев. — И это, скорее всего, оттянуло его смерть. Если они поверили — его возьмут с собой завтра утром, когда поедут к дубу. Или уничтожат на месте, если поймут, что он врал.

Приходько помолчал, переваривая. Потом повернулся к Борзову:

— Значит, у нас есть сегодняшний день и ночь. Ваш ЧОП пусть снимается. Дальше работаем мы. Я выставляю снайперов вот здесь и здесь, — он ткнул пальцем в планшет. — Группа захвата будет ждать в овраге. Штурм — как только они попытаются вывезти заложника. Или если ситуация внутри изменится. Или если мы получим подтверждение, что заложника начали убивать.

Борзов кивнул:

— Мои люди могут пригодиться, капитан.

— Ваши люди — гражданские. Я и так рискую погонами, допуская вас сюда. Всё, Борзов. Спасибо за информацию и за бумаги. Дальше — наша работа.

Борзов коротко кивнул:

— Принято. Глеб, снимаемся. Но оставьте нам кофе и пару бутербродов. Мы с Сергеем Алексеевичем останемся здесь.

Приходько уставился на него:

— Что⁈

— Мы перегоним машину вон за тот овраг, — Борзов показал в сторону леса. — И будем ждать. Наблюдать. Не мешая вам. Если тренер моего сына выйдет оттуда живым — я хочу быть первым, кого он увидит.

Приходько долго смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся — коротко, криво, но без прежней злобы:

— Вы оба психи. Как и ваш физрук. Ладно. Сидите. Только под ногами не путайтесь. И если что — сразу в укрытие. Поняли?

— Поняли, — ответил Борзов.

Приходько вылез из машины и направился к группе захвата, на ходу отдавая приказы. Через полчаса снайперы заняли позиции, ОМОН рассредоточился в оцеплении, а «Гелендваген» переехал за овраг и замаскировался среди деревьев.

Косарев и Борзов остались вдвоём. Они сидели в салоне, пили кофе из термоса и смотрели на котельную, которая темнела вдали.

— Как думаете, он жив? — спросил Косарев.

— Жив. Если бы хотели убить — убили бы сразу. Раз держат — значит, нужен. А ваш физрук, судя по тому, что я о нём знаю, умеет убеждать людей. Даже бандитов.

Косарев покачал головой:

— Он странный. Вениамин вдруг как-то заговорил по-другому. Стал жёстким. Целеустремлённым…

Борзов молчал. Потом тихо произнёс:

— Может быть, это не ваше дело, Сергей Алексеевич. Может быть, есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Иногда человек получает второй шанс. И то, кем он был раньше, уже не важно. Важно только то, что он делает сейчас.

Косарев посмотрел на него задумчиво.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Сейчас главное — чтобы он выжил.

— Выживет. Я в него верю.

Лязг засова ударил по ушам, как выстрел. Я открыл глаза и уставился в темноту. Тело ныло. Рёбра, которые, кажется, были сломаны уже все, пульсировали тупой, изматывающей болью при каждом вдохе. Колено не гнулось.

Дверь кочегарки распахнулась. В проёме, заслоняя тусклый свет из главного зала, стоял Бык — качок с перевязанным носом, который до сих пор не мог простить мне сломанную переносицу. Его повязка уже пропиталась кровью и желтоватой сукровицей, а маленькие глазки сверкали злобой пополам с невыспанностью. Он ухмыльнулся, увидев, в каком я состоянии, и процедил сквозь зубы:

— Подъём, физрук. Додик приехал. Сейчас поедешь с нами. Встречать твоего хвалёного Креста.

Я с трудом поднялся. Руки были связаны за спиной — на этот раз не пеньковой верёвкой, которую можно перетереть о ржавую трубу, а пластиковым хомутом. Грамотно, суки. Хомут впивался в запястья до крови, и я знал: такую удавку голыми руками не возьмёшь. Нужен нож.

Бык схватил меня за шкирку и выволок из кочегарки. Я не сопротивлялся. Копил силы. В главном зале котельной было светло и суетно. Додик в своём неизменном дорогом костюме — сегодня тёмно-сером, с искрой, — стоял у ржавого стола, разложив какие-то бумаги. Его золотая печатка поблёскивала в тусклом свете ламп. Шрам, его правая рука, проверял оружие — старый «ПМ» с глушителем, который он методично разбирал и смазывал, словно готовился к параду. Ещё четверо охранников — трое из тех, что приехали с Додиком, крепкие, молчаливые ребята в чёрных куртках, и Псих, нервный подручный Шрама с бегающим взглядом, который, казалось, ждал подвоха от каждой тени. Все были при оружии.

Додик поднял голову, оглядел меня с головы до ног — избитого, окровавленного, в рваной рубашке — и усмехнулся. Усмешка была холодной, как лезвие.

— Выглядишь паршиво, физрук. Ничего, скоро это закончится. Или твой Крест придёт к дубу, и мы с ним побазарим, или ты умрёшь. Всё просто.

Тут меня пронзила идея. Старая, как мир, но эффективная. В девяностые мы с Лёхой так однажды развели троих амбалов на рынке.

— Слышь, Додик, — сказал я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал жалобно.

Додик обернулся.

— Что?

— Мне надо в туалет. По-большому.

В зале повисла тишина. Шрам замер с пистолетом в руке. Псих хихикнул, но тут же осёкся под взглядом хозяина. Додик медленно повернулся ко мне.

— Что⁈

— В туалет, говорю. Живот крутит. Не доеду я до дуба в таком виде. Обделаюсь прямо в твоей тачке. А там салон поди кожаный.

Додик перевёл взгляд на Быка. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло брезгливое раздражение — брезгливость старого барыги, который привык к дорогим ресторанам и не желал, чтобы какой-то физрук портил ему кожаный салон.

— Бык! — рявкнул он. — Отведи его. И чтоб без фокусов. Головой отвечаешь.

Бык, ворча что-то про «лучше б я его сразу пристрелил», схватил меня за плечо и потащил в другую комнату. Там подтолкнул меня к какой-то подсобке.

— Давай. Быстро. Мне ещё твою рожу терпеть в машине.

Я остановился.

— Слышь, Бык. Ты мне руки развяжи. Как я штаны спускать буду? Связанный?

Он ухмыльнулся. Ухмылка получилась кривая из-за перевязанного носа — я тогда хорошо ему засадил.

— А ты через штаны мочись. Или обделайся. Мне плевать. Додик сказал — без фокусов.

— Додик сказал — без фокусов, но и без дерьма в машине, — я понизил голос, доверительно, почти по-приятельски, как базарили когда-то с братвой в сауне. — Ты же с ним в одном «Мерседесе» поедешь. Представь: салон кожаный, бежевый, наверное. Додик в своём костюме за пять штук баксов. А тут я обделанный. Запах такой, что хоть противогаз надевай. И ехать нам до города минут сорок. Как думаешь, он тебе спасибо скажет? Или, может, заставит тебя потом этот салон вылизывать? Языком.

Бык замер. Я видел, как в его маленьких тупых глазках прокручивается эта картинка, словно в дешёвом кинотеатре. Кожаный бежевый салон. Додик в сером костюме. И запах. Густой, удушливый запах, который въедается в кожу намертво. И качок понял: ничего хорошего из этого не выйдет.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Руки развяжу. Но если дёрнешься — башку проломлю. Понял?

— Понял, — сказал я.

Он достал нож — складной, с длинным лезвием, которым, наверное, колбасу резал на завтрак. Одним движением перерезал хомут. Я растёр запястья — кожа на них была стёрта до мяса, пальцы онемели, но это было не важно. Важно было то, что я свободен.

— Давай быстрее, — буркнул Бык, отступая на шаг.

Я повернулся к сортиру. Сделал шаг. Второй. Медленно, как будто всё ещё связанный. А потом резко, без замаха, развернулся и ударил его локтем в горло. Бык захрипел, выпучил глаза, схватился за кадык, выронил нож. Я подхватил складник с земли — тёплая, скользкая от пота рукоять легла в ладонь как влитая — и всадил ему под рёбра. Быстро, без колебаний. Вверх и влево, под самое сердце.