Он рухнул на колени. Захрипел. Потом затих. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его кровь впитывается в слой земли на бетонном полу.

— Два-ноль, — прошептал я и наклонился.

Снял с него автомат — старый АКСУ с потёртым прикладом. Проверил магазин — не полный, Бык раздолбай. Передёрнул затвор, и знакомый металлический лязг отдался в груди теплом. Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой из-за разбитых губ, но это была самая счастливая улыбка за последние двое суток.

— Вот теперь побазарим.

Я вошёл в основное помещение котельной через другой ход. Тело Вени, избитое и слабое, всё ещё слушалось плохо, но сейчас это не имело значения. Сейчас я был не Веней. Я был Серёгой Крестом.

Псих стоял у двери в главный зал, спиной ко мне. Он нервно переминался с ноги на ногу и крутил в руках свой пистолет, словно не знал, куда его деть. Он даже не обернулся, когда я подошёл сзади. Просто услышал шорох, начал поворачиваться — и осёкся, увидев дуло автомата.

— Тихо, — сказал я.

Он дёрнулся, попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Короткая очередь — три пули в грудь, потом глухой стук падающего тела. Псих рухнул на пол и затих. Я перешагнул через него и двинулся дальше.

В главном зале начался хаос. Охранники Додика, в чёрных куртках — выскочили на шум. Один попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Снова три пули в грудь — и он отлетел к ржавому котлу, ударился о него спиной и сполз на пол. Второй залёг как раз за этим котлом и открыл ответный огонь. Пули зазвенели о железо, выбивая фонтан ржавой пыли. Я перекатился, ушёл за угол и дал короткую очередь. Тишина.

— Физрук! — голос Додика, искажённый яростью, раздался откуда-то из глубины зала. — Ты труп! Ты слышишь⁈ Ты уже труп! Я тебя лично на куски порежу!

— Сам ты труп, Додик! — крикнул я в ответ, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум перестрелки. — Тридцать семь лет тебя ждал! С восемьдесят девятого! С того самого спортзала!

Шрам выскочил слева. Он был опытнее остальных — старый, битый волк, который прошёл жесткую школу. У него был пистолет, и он успел выстрелить. Пуля обожгла плечо — острая, режущая боль пронзила руку, и я вскрикнул, но устоял, задело всего лишь по касательной. Развернулся и дал очередь. Шрама отбросило к стене. Он сполз по кирпичам, зажимая рану в груди, и затих. Из-за угла раздался крик, последний охранник Додика почти визжал и пытался открыть дверь, у молодого парня сдали нервы. Выстрел. Тишина.

Я двинулся дальше. В зале остался только один. Додик. Он был в дальнем углу, за каким-то массивным чугунным механизмом, и стрелял одиночными — бережно, расчётливо, как человек, который знает цену каждому патрону.

— Крест! — крикнул он. — Это ведь ты, да⁈ Не физрук! Ты — Крест!

— Угадал, падла! — ответил я.

Я нажал на спусковой крючок. Автомат дёрнулся, но выстрела не было. Затвор заклинило. Патроны кончились. Я отбросил автомат и остался стоять посреди зала, тяжело дыша.

Додик вышел из укрытия.

— Тридцать лет, — сказал он, подходя ближе. — Тридцать лет я думал, что ты сдох. Что тебя застрелили в переулке, как последнюю крысу. А ты всё это время прятался. В школе. Под липовыми документами. Под личиной алкаша-физрука. Кто бы мог подумать. Не знаю, как ты это провернул, но ты сейчас умрешь.

— Не прятался, — ответил я. — Ждал.

— Чего ждал?

— Этого момента. Когда мы встретимся снова.

Он усмехнулся. Усмешка была кривой, дрожащей.

— И что теперь? Патронов у тебя нет. Автомат пустой. Ты стоишь передо мной, избитый, раненый. Ты — никто, Крест. Ты — призрак. А я — живой. И я тебя сейчас убью.

— Помнишь Мытищи? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь спортзал на окраине? Помнишь, как твой долговязый зам выхватил ствол, а ты побежал? Ты всегда был крысой, Додик. Всегда бегал. Всегда бросал своих. И сейчас ты тоже побежишь.

— Заткнись! — его голос сорвался на крик.

Он выстрелил. Пуля ушла в потолок — у него дрожали руки. Я метнулся вперёд, сокращая дистанцию, выбил пистолет ударом предплечья и ударил его кулаком в лицо. Он пошатнулся, попытался ответить, но годы брали своё — он был уже не тот, что в девяностые. Я ударил ещё раз, потом ещё. Он рухнул на бетонный пол. Я навис над ним, тяжело дыша, и подобрал его пистолет.

— За пацанов, — сказал я, приставляя дуло к его голове.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах был ужас.

— За всех пацанов, которых ты посадил на иглу. За Кешу. За каждую закладку в парке. За всё.

Я нажал на спуск. Выстрел гулко раскатился под сводами котельной.

Я стоял над его телом. Триумфа не было. Только пустота. И усталость. И боль в затылке, которая пульсировала всё сильнее.

Я спустился в подвал. Стеллажи уходили в темноту — десятки, нет, сотни пакетов с белым порошком. На каждом — логотип «три точки». В углу стояла канистра с бензином — как будто приглашая действовать.

Я подошёл к ней, поднял. Открутил пробку. Запах бензина ударил в нос.

Я не остановился пока не вылил весь бензин до последней капли. Отбросил пустую канистру. Достал зажигалку, которую забрал у Быка. Чиркнул. Огонёк заплясал на сквозняке.

— Горите в аду, — сказал я и бросил зажигалку.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Бензин занялся с глухим «вух», и огонь побежал по стеллажам, пожирая картон, пластик, порошок. Пакеты лопались от жара, их содержимое вспыхивало разноцветными искрами. Дым повалил к потолку, чёрный и удушливый. Я развернулся и пошёл к вентиляционному люку в моей первой камере заточения.

В овраге, метрах в трёхстах от котельной, капитан Приходько стоял с рацией в руке и напряжённо вслушивался в эфир. Рядом командир ОМОНа, рослый мужик с седыми висками и нашивкой майора, развернул планшет с тактической схемой. Всё утро было тихо, но эта тишина нервировала больше, чем стрельба. А теперь из котельной донёсся первый выстрел. Потом второй. Потом — автоматная очередь.

— Что там у вас? — рявкнул Приходько в рацию. — Снайпер-один, доклад!

Рация затрещала. Голос снайпера, искажённый помехами:

— Вижу стрельбу внутри. Множественные выстрелы. Автоматные очереди. Потом одиночный пистолетный выстрел. Сейчас тишина. И… вижу дым. Из подвальных окон идёт дым. Возможно, пожар.

Приходько выматерился.

— Всем группам! — заорал он в рацию. — Начинаем штурм! Немедленно! Пошли, пошли, пошли!

ОМОН сорвался с мест. Люди в чёрной форме и бронежилетах, с автоматами наперевес, побежали к котельной. Первая группа выбила главные ворота. Вторая пошла через чёрный ход. Третья рассредоточилась по периметру, перекрывая возможные пути отхода. Через минуту из котельной донёсся доклад:

— Объект взят! Внутри — тела. Много тел. Один раненый — Шрам, живой, но тяжёлый. Заложника нет. Повторяю: заложника нет. И пожар в подвале. Тушите!

Приходько стоял, сжимая рацию, и смотрел на дым, валивший из котельной. Заложника нет. Физрук исчез. Опять.

Я полз по вентиляционному каналу, обдирая локти и колени. Позади — пожар, крики, топот. Впереди — тусклый свет. Каждый метр давался с трудом: плечо, задетое пулей Шрама, горело огнём, рёбра ныли, колено пульсировало. Но я полз. Потому что не ползти — значит умереть. А умирать я не собирался.

Последняя решётка. Я ударил по ней ногой — раз, другой, третий. Решётка вылетела и с лязгом упала вниз, в грязь. Я выбрался наружу.

Заросший овраг. Свежий воздух ударил в лицо. Я скатился по склону, поднялся на ноги и огляделся. Котельная осталась позади, за деревьями. Из трубы валил чёрный дым. Вокруг — суета, крики, полицейские машины. Но здесь, в овраге, было тихо.

Я двинулся вдоль оврага, подальше от оцепления. Туда, где на старой лесовозной дороге, спрятанный за деревьями, стоял чёрный «Гелендваген» и две фигуры рядом с ним.

Косарев первым заметил меня. Он сорвался с места и побежал навстречу — прямо через мокрую траву, разбрызгивая грязь.