После уроков я заперся в тренерской, сел на стул и закрыл глаза. В голове снова всплыло воспоминание. То самое, которое я гнал от себя всё утро.

…Больничная палата школы Олимпийского резерва в Мытищах. Узкая комната на двоих, но вторая койка сейчас пустует. За окном — серое октябрьское небо, моросящий дождь, голые ветки тополей. Я сидел на кровати, вытянув загипсованную ногу, и смотрел в стену. Белая краска, пятно сырости у потолка. Я выучил эту стену наизусть за последние две недели.

Колено распухло, как перезрелая дыня. Порваны крестообразные связки. Врач, пожилой усталый мужик с прокуренными пальцами, сказал без лишних виляний: «Спорт высоких достижений для тебя закрыт, парень. Может, через год-два сможешь бегать, прыгать, но на прежний уровень не вернёшься. Такие травмы не проходят бесследно. Ищи другую профессию». Я слушал его и не слышал. Я всё ещё не верил. Меня должны были позвать в ЦСКА. В сборную. А теперь — «ищи другую профессию».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плакать. Нельзя. Мужики не плачут. Я смотрел в стену и думал о том, что завтра нужно освободить комнату в общежитии. Квартиры у меня нет. Родителей нет — мать умерла, когда было двенадцать. Отец, вечно пьяный слесарь, исчез где-то на Севере, и с тех пор ни слуху ни духу. Я вырос в интернате, в школе-интернате спортивного профиля, на всём готовом. А теперь я — инвалид, никому не нужный, без жилья, без денег, без будущего. Только костыли в углу и гипс на ноге.

Дверь скрипнула. Я не обернулся — не хотел никого видеть. Думал, санитарка пришла с уколом или уборщица. Но шаги были другие — уверенные, знакомые.

— Здорово, братан.

Я повернул голову. В дверях стоял Лёха. В спортивном костюме «ЦСКА», с сумкой через плечо, взъерошенный, запыхавшийся, словно бежал от самой Москвы. За его спиной маячила тётя Валя, его мать — невысокая, полная, с добрым морщинистым лицом. В руках у неё был пакет с апельсинами и какой-то свёрток.

— Ты чего здесь? — мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. — Ты же должен быть на базе ЦСКА. Тебя ж взяли. Тренировки, сборы, всё такое.

Лёха хмыкнул, бросил сумку на пол, подошёл и сел на край моей кровати. Посмотрел на мой гипс, на костыли, потом мне в глаза.

— Да пошли они, — сказал он тихо, но с такой злостью, что я вздрогнул. — Пошли они все, Серёга. ЦСКА, сборная, тренеры эти… Знаешь, что мне их главный сказал, когда узнал, что я к тебе еду? «Выбирай, Косарев: или команда, или твой дружок-инвалид». Я выбрал.

Я смотрел на него и не верил. Он отказался от ЦСКА. От сборной. От всего, к чему мы вместе шли. От карьеры, о которой мечтал с детства. Ради меня. Ради друга, который теперь даже на костылях еле ходит.

— Дурак ты, Косой, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Полный дурак. Тебя же в сборную звали. Ты же мог…

— Заткнись, — перебил он. — Без тебя никуда, братан. Мы команда, забыл? Ты и я. Как в том матче со Спартаком. Ты меня нашёл в углу, я забил. Вот и сейчас: ты упал — я тебя подниму. Прорвёмся. Придумаем, как подняться.

Тётя Валя подошла, поставила апельсины на тумбочку, погладила меня по голове, как маленького.

— Не плачь, Серёженька, — сказала она тихо. — Всё образуется. Лёшка у меня упрямый, если что решил — не отступится. Я вам комнату сняла в Южном. У тётки одной, она сдаёт дёшево. Поживёте пока. А там видно будет. Не бросать же тебя одного.

Я не плакал. Не умел. Но в тот момент, глядя на Лёху, на его наглую, упрямую морду, на тётю Валю с её апельсинами, я почувствовал, как внутри что-то ломается — не связки, не кости, а та стена, которую я выстроил вокруг себя после смерти матери. Я не верил, что кто-то может быть рядом просто так, без выгоды. А Лёха доказал обратное.

— Спасибо, — выдавил я. — Тёть Валь, Лёха… Я…

— Не за что, — Лёха хлопнул меня по плечу. — Времена начинаются сейчас такие — суровые. Но мы справимся. Вместе…

Я открыл глаза. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на свои тонкие, бледные руки. Руки Вениамина.

— Нет, Серёга, — сказал я вслух. — Ты не случайно здесь. Ты должен помочь. Лёхиному сыну. Этой школе. Этим пацанам. И себе. Может, тогда и грехи замолишь. Больное сердце? Сердце — это мышца, будем тренировать ее, разрулим тут все вопросы…

Я встал, подошёл к окну. В парке, у старого дуба, снова мелькнула тёмная фигура.

«Ничего, — подумал я. — Разберёмся. Лёха бы так и сделал. И я сделаю».

За окном звенел звонок с последнего урока. День заканчивался. Мой второй день в новом мире. И я уже знал, зачем я здесь.

Утро пятницы началось для меня с войны. Но не с наркотой и не с бандитами, а с кофейным аппаратом в учительской. Я человек, переживший три покушения, две ходки в СИЗО и одну клиническую смерть, стоял перед черной пластиковой коробкой с сенсорным экраном и чувствовал себя полным идиотом.

— Вениамин Львович, вы будете наливать или медитируете? — раздался за спиной ехидный голос.

Я обернулся. Молодая девица лет двадцати пяти, в очках с толстой оправой и с идеально уложенными волосами. Англичанка. Вчера я её видел мельком в коридоре, но не запомнил имени. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением лёгкого презрения, какое обычно бывает у московских барышень при виде провинциального родственника.

— Медитирую, — буркнул я. — Наливаю. Кофе хочу. Чёрный. Без этих ваших… пенок.

Девица вздохнула, подошла и ткнула пальцем в экран.

— Вот. «Американо». Без сахара. Крепкий. Нажимайте сюда.

Я нажал. Машина зажужжала, зашипела и выплюнула в пластиковый стаканчик струю чёрной жидкости. Я взял стакан, понюхал. Пахло кофе. Ну, хоть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказал я, делая глоток. И чуть не выплюнул. — Это что за бурда? Кислятина какая-то. В моё время кофе был горький, как жизнь, и чёрный, как дёготь. А это… компот из желудей.

— В какое время, вы вообще нормальный? Это арабика, Вениамин Львович, — снисходительно пояснила англичанка. — Сто процентов. Хороший кофе. Привыкайте.

— Арабика, — передразнил я. — У нас арабику только в валютных барах подавали. А простые люди наводили растворимый по пять ложек и были счастливы.

Девица фыркнула и отошла к своему столу. Я остался стоять с кислым кофе в руке, размышляя о том, как сильно изменился мир. Раньше кофе был просто кофе. Хлеб был просто хлебом. А теперь везде эти… арабики, латте, капучино. Слова-то какие, язык сломаешь.

В учительскую вплыла Тамара Петровна. Вид у неё был торжественный, как у ведущей на похоронах.

— Вениамин Львович! — провозгласила она. — Напоминаю, что сегодня у нас «День здоровья». Вы должны организовать для пятых-шестых классов «Весёлые старты». Надеюсь, вы подготовились?

Я отхлебнул кислого кофе и кивнул, хотя эту информацию слышал в первый раз.

— Подготовился, Тамара Петровна. Будет им веселье. По-настоящему.

Она подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Развернулась и ушла, цокая каблуками. Я допил кофе, смял стаканчик и отправился в спортзал.

В спортзале уже толпилась ребятня. Пятые и шестые классы, человек сорок мелких, галдящих, бестолковых. Они носились по залу, кидались мячами, визжали и вообще вели себя так, будто их выпустили из клетки. Так же в сторонке мялся мой 9Б. Я встал в центре и рявкнул:

— Смир-р-рно!

Гвалт стих. Сорок пар глаз уставились на меня с испугом и любопытством. Я прошёлся вдоль строя. Дети замерли, боясь пошевелиться.

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — Сегодня у нас «Весёлые старты». Это такая игра, где вы бегаете, прыгаете и вообще показываете, чего стоите. Делимся на две команды. Капитанами будут… — я пробежал глазами по лицам. — Савельев! Ты за старшего в первой команде. А во второй… Громов! Выходи.

Савельев, тот самый наглый кабан, которого я гонял в первый день, вышел вперёд с гордым видом. А вот Громов, щуплый пацан с вечно недовольным лицом и телефоном в руке, даже не пошевелился. Он стоял, уткнувшись в экран, и делал вид, что меня не слышит.