— Заткнись, — перебил я, пытаясь отдышаться. — Слышь, как тебя…

— Михалыч я. Ты чё, Веня, совсем память отшибло? — он нахмурился. — Или правда перебрал вчера? Ты поаккуратнее, у тебя ж сердце. На медосмотре сказали: может отказать в любой момент. Завязывать надо. Я-то в меру, выпил, закусил, держался бы меня. А ты — даёшь стране угля…

— Заткнись, — повторил я, на этот раз жёстче. — Я серьёзно. Ты видел, кто в парке копается? У дуба.

Михалыч махнул рукой.

— А, задолбали. Ты же сам в курсе. Наркоманы чёртовы. Закладки делают. Каждый день одно и то же.

Я перевёл взгляд на стену. Вся каморка была обклеена плакатами: «Скажи наркотикам НЕТ!», «Наркотики — смерть!», «Сообщи, где торгуют смертью!». Я снова посмотрел на Михалыча.

— Наркота? — медленно переспросил я. — И ты такой спокойный сидишь? Да их давить надо, как клопов. По понятиям, за такое…

Михалыч хмыкнул и отпил из стаканчика.

— По понятиям, говоришь? Ну-ну. А ты их задави. Мне-то что? Моё дело — сидеть, смотреть в экран.

Он кивнул на стену, где висели два монитора, показывающие картинки с камер. Я подошёл ближе. Камеры показывали коридоры, вход, спортзал. Но половина экранов была чёрной.

— А эти чего не работают?

— А половина не работает, — Михалыч вздохнул. — А вторая просто показывает, но не записывает. Сервер полетел ещё в прошлом году. Финансирования нет. Наша школа на задворках, позор области. Кому мы нужны?

Я долго смотрел на чёрные экраны. Потом повернулся к Михалычу.

— Ладно. Я к себе. Уроки скоро.

— Иди, иди. И это… Венёк. Ты это… не лезь куда не надо. Наркота — дело серьёзное. Там люди нехорошие. А ты физрук. У тебя сердце больное. И вообще.

Я ничего не ответил. Вышел из каморки и направился в тренерскую.

В тренерской было тихо. Я сел на стул, закрыл глаза и попытался выстроить в голове картину. Значит, так. Школа. Парк. Закладки. Охранник, который пьёт на работе. Завуч-церберша. И директор, которого я ещё не видел.

Дверь распахнулась. Легка на помине. Только вспомнил. На пороге стояла Тамара Петровна. Вид у неё был торжествующе-зловещий.

— Вениамин Львович! Вас вызывает директор. Немедленно.

— Зачем? — спросил я, не двигаясь.

— Жалоба от родителей Савельева. На ваше вчерашнее поведение. Угрозы, оскорбления, превышение полномочий. Собирайтесь. И приведите себя в порядок, на вас лица нет.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Я вздохнул, встал и поплёлся к кабинету директора.

Кабинет был на втором этаже. Табличка: «Директор школы №3: Косарев Сергей Алексеевич». Косарев? Алексеевич? В памяти вспыхнул образ — парень с белозубой улыбкой, Лёха Косой…

Я постучал.

— Войдите.

Я открыл дверь и замер на пороге. За столом сидел мужчина, не старый. Крепкий, с военной выправкой, коротко стриженный. И лицо. Это лицо я видел тысячи раз. Там, в девяностых. Лёха Косой. Один в один.

— Вениамин Львович? Проходите, садитесь, — директор указал на стул.

Я сел, не сводя с него глаз.

— Что-то не так? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Нет. Просто… вы очень похожи на одного человека. Из девяностых. Я его знал…

Директор удивлённо поднял бровь.

— Из девяностых? Вениамин Львович, позвольте спросить: сколько вам лет?

Я замялся. Чёрт. Вениамину на вид не больше тридцати, от силы. А я говорю о временах, когда он ещё пешком под стол ходил.

— Тридцать четыре, — соврал я. — Просто у меня дядя был… Он рассказывал. И фотографии показывал.

— Понятно, — директор кивнул. — Ну, я вас вызвал по поводу жалобы от мамы Савельева. Она утверждает, что вы угрожали её сыну физической расправой. Это правда?

— Нет, — спокойно ответил я. — Я ему перспективы обрисовал. По понятиям. Парень талантливый, но распущенный. Если его не приструнить, сопьётся или сядет. Я таких… на примерах видел.

Директор внимательно смотрел на меня.

— На каких примерах, если не секрет?

— Жизненных, — отрезал я. — Сергей Алексеевич, можно вопрос? Ваше отчество…

— Да, — директор напрягся. — А что?

— Ваш отец Косарев Алексей Викторович? Косой?

Директор побледнел.

— Откуда вы знаете? Это кличка… уличная. Мне мать рассказывала. Вы не могли его знать, вы слишком молоды.

— Я же говорю, — повторил я. — Дядя рассказывал. Он с вашим отцом в баскетбол играл. В молодёжке. А потом… потом время было суровое. Они бригаду сколотили. Но наркотой не занимались, свои темы были… А наркодилеров гоняли только так. Пацаны должны в спортзалах заниматься, а не колоться.

Директор молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я родился в девяносто шестом, — сказал он наконец. — Через полтора года после того, как… как погиб лучший друг папы. Мой же отец погиб в девяносто восьмом. В разборках. Мать увезла меня сюда, подальше от Москвы, от всего этого. Я вырос здесь. Отца не помню. Только по фотографиям. И по рассказам матери. Она его ненавидела за то, что он выбрал эту жизнь. Но я… я всегда хотел знать, каким он был на самом деле.

Я смотрел на него и молчал. В горле стоял ком. Лёха. Лёха Косой. Мой лучший друг. Его сын сидит передо мной и спрашивает, каким был его отец. А я не могу сказать правду. Потому что я — Веня Коробков, хлюпик-алкоголик.

— Он был хорошим мужиком, — сказал я наконец. — Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. Друга не предавал. Слабых не трогал. И наркоту ненавидел лютой ненавистью. Так дядя говорил.

Директор вздохнул и посмотрел в окно.

— У нас, Вениамин Львович, большая проблема с наркотиками. Я пытаюсь бороться, но один в поле не воин. Полиция что-то пытается сделать, экипажи по району патрулируют изредка, родители закрывают глаза — у каждого их чадо лучшее, а дети… дети гибнут. Я иногда думаю: что бы сделал мой отец, если бы увидел это?

Я промолчал. Я знал, что бы сделал Лёха. Выжег бы эту заразу калёным железом. И я, Серёга Крест, теперь здесь. В этом теле. В этой школе. Рядом с его сыном. Случайно? Не смешите меня.

— Вы меня услышали, надеюсь, — директор вернулся к тону официального лица. — Жалобу я пока придержу. Но впредь — без крайностей. Школа не казарма.

— Понял, — сказал я и встал. — Разрешите идти, товарищ начальник?

— Идите.

Я вышел из кабинета и направился в туалет. Надо было умыться, привести мысли в порядок.

Там, в дальнем углу, стояли трое пацанов. На вид — класс пятый-шестой. Мелкие совсем. Они сгрудились вокруг чего-то, что светилось и дымилось. Один из них поднёс эту штуку ко рту, затянулся и выпустил облако сладковатого пара.

— Это что за хрень? — рявкнул я.

Пацаны вздрогнули и попытались спрятать устройство за спинами.

— Ничего, Вениамин Львович, — залепетал самый мелкий. — Это… это просто вейп.

— Вейп? — я подошёл и вырвал штуку у него из рук. Повертел. Пластиковая коробочка с кнопкой и прозрачным окошком, внутри жидкость. — И что с ним делают?

— Парят, — прошептал второй.

— Парят? Как в бане? — я поднёс вейп ко рту, нажал кнопку и затянулся.

В горло ударило сладким химическим дымом. Я закашлялся, выпучив глаза. Изо рта повалил пар, как из пробитого радиатора автомобиля. Адская штука.

— Кха! Кха! Ну и дрянь! — я сплюнул в раковину. — Вы этим травитесь⁈ Совсем сдурели⁈

Пацаны вжали головы в плечи.

— Так… — я откашлялся. — Значит, правила новые. Увижу у кого эту хрень — отберу. Второй раз — родителей вызову. Третий — к директору пойдёте. Всё ясно?

— Да, Вениамин Львович…

— А теперь бегом в класс. И чтоб я больше не видел.

Пацанов как ветром сдуло. Я остался один. Посмотрел на вейп в руке. «Ну и дрянь, — повторил я. — Раньше курили „Приму“ и „Беломор“, и то здоровее были, хотя пацанами мы в баскетбол гоняли, не до сигарет нам было. А это — химия сплошная». Я положил вейп на пол, наступил ногой и с хрустом раздавил. Остатки выкинул в мусорное ведро.

Уроки прошли как в тумане. Я больше не орал, не гонял никого. Просто давал задания, смотрел, как они бегают, прыгают, кидают мяч. Савельев старался, выслуживался. Кузнецов больше не пил из банки. Девчонки хихикали, но уже не так нагло. Я машинально поправлял технику, показывал упражнения, а сам думал. Думал о Лёхе. О его сыне. О наркоте в парке. О своём прошлом.