Трибуны взорвались. Наш сектор запел что-то нечленораздельное. Я хлопнул Лёху по ладони:

— Красава, Косой!

— Сам красава, Крест! — он улыбнулся своей фирменной улыбкой — белозубой, наглой, но обезоруживающей. — Давай ещё, братан. Они поплыли.

Четвёртая четверть стала моей. Я словно включил второе дыхание. Перехват — проход под кольцо — фол. Два очка с линии, счёт 58:50. Ещё перехват, длинный пас на Лёху — тот вколачивает сверху, счёт 58:52. Спартаковский тренер берёт тайм-аут, орёт на своих, но уже поздно. Мы поймали кураж. Я летал по площадке как угорелый, не чувствуя ног, не слыша свистков, не видя ничего, кроме кольца и мяча. Лёха страховал сзади, подбирал, отдавал, и мы крутили их оборону, как мясорубка.

За минуту до конца счёт сравнялся — 64:64. Последняя атака наша. Мяч у меня. Я веду, смотрю на табло — 15 секунд. На мне висит их центровой, тот самый амбал, дышит в затылок. Я делаю рывок, обвожу одного, второго, вхожу в трёхсекундную зону. На меня сходятся двое. Я прыгаю, уже в воздухе вижу, что бросок накрывают, и в последний момент отдаю пас назад, за дугу. Там, на своей любимой точке, стоит Лёха. Он ловит, секунда, бросок. Мяч летит по высокой дуге и с мягким шелестом проваливается в сетку одновременно с сиреной. 67:64. Победа.

Зал сошёл с ума. Наши скамейки высыпали на площадку, меня тискали, хлопали по спине, что-то кричали. Я стоял, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Потом поднял голову и нашёл взглядом ложу. Седой что-то писал в планшете. Второй, в очках, едва заметно кивнул. Мне? Или показалось?

В раздевалке Палыч орал уже радостно, хлопал меня по плечу так, что я чуть не улетел в шкафчик:

— Крест, красавец! Видел, видел, смотрели они на тебя! Зуб даю, позвонят из ЦСКА! И из сборной! Слышишь, Серёга? Ты — игрок! Настоящий! Впереди Олимпиада в Сеуле, порви их всех, Серёга!

Я улыбался, вытирая пот полотенцем. Рядом сидел Лёха, уставший, но счастливый. Он забил победный бросок, но все говорили обо мне. И он не ревновал. Он хлопнул меня по колену:

— Поздравляю, братан. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.

— Без тебя я бы не вытащил, — ответил я.

— А ты меня нашёл в углу, — он подмигнул. — Мы команда, Крест. Ты и я. Помни это.

Я помнил. Я верил. Верил, что вот оно — будущее. Москва, сборная, триумф на Олимпийских играх, а потом… Потом может, даже Европа, железный занавес ведь рухнул. Мы с Лёхой вместе, плечом к плечу, я был уверен, что его позовут и не станут рвать нашу связку…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, я вспомню эту историю до конца. А пока — вставать. Дел по горло.

Я сел на диване, и тело Вениамина отозвалось тупой болью в мышцах. Вчерашний подъём на четвёртый этаж дал о себе знать. «Доходяга, как же ты физруком стал», — снова подумал я, но уже без прежней злости. Скорее с азартом. Из такого материала лепить бойца — интересная задача.

Я прошлёпал босиком на кухню. Включил плиту, нашёл сковородку, разбил два яйца. Пока они шипели, размышлял по-своему, по-блатному, по понятиям. Значит, так. Я — Серёга Крест. Валить меня пытались не раз, но Бог, видать, решил, что я ещё не всё дерьмо разгрёб. Засунул в тело хлюпика, в чужой город, в чужое время. Но главное правило жизни: не можешь изменить обстоятельства — меняй подход. Подход я поменяю. Сначала — тело в порядок. Потом — долги Вени. Потом — школа, дети. А там видно будет.

Яичница подгорела, но я съел её с аппетитом. Затем — душ. В ванной висело мутное зеркало, и я снова уставился на чужое лицо. Жидкие волосы, очки, бледная кожа. Но глаза… Глаза уже были немного другие. Мои. Цепкие, внимательные, с прищуром.

Зубная щётка, которую я нашёл в стакане, была в состоянии старого ковра, съеденного молью в хлам. Щетина торчала во все стороны, как у облезлого ёжика. «Веня, ты вообще за собой следил? — подумал я. — Ладно, купим новую. Если у меня деньги есть на этой пластиковой карте». Я кое-как почистил зубы, умылся, оделся. Спортивный костюм Вениамина, кроссовки. В карман — телефон и бумажник. Я решил, что пробегусь до школы, разомнусь заодно. Уроки вроде с восьми, как и в девяносто четвёртом. В этом хоть что-то не изменилось.

На улице было свежо. Сентябрь, утро, солнце только вставало. Я сделал пару наклонов, размял колени и побежал.

Первые сто метров дались нормально. Вторые — уже тяжелее. К третьей сотне лёгкие загорелись, а ноги стали ватными. Я сбавил темп, перешёл на трусцу, но не остановился. «Терпи, Серёга, — уговаривал я себя. — Ты с порванными связками на костылях скакал, а тут — просто выносливости не хватает». Дышал я, как загнанный конь, но продолжал бежать.

Город просыпался. Дворники мели тротуары, редкие машины шуршали по асфальту. Я свернул в парк, который видел вчера из окна школы. Старые липы, дубы, даже какие-то экзотические деревья, названий которых я не знал. Дендрарий, что ли? Вспомнил: в советское время юннаты такие сажали, изучали природу. Парк был запущенный, но уютный.

Девушка в обтягивающих лосинах, у нас в таких ходили на дискотеки, и яркой футболке бежала мне навстречу. На голове — наушники, в руке — телефон, на запястье — какая-то светящаяся полоска. Она бежала красиво, пружинисто, как настоящая спортсменка. Поравнявшись со мной, она вдруг остановилась, сорвала наушник и уставилась на меня с ужасом.

— Мужчина! У вас всё в порядке⁈ Вы красный как рак! Вам плохо⁈

Я остановился, упёр руки в колени и попытался отдышаться. Сердце колотилось опять как вчера в горле, в глазах плыли круги.

— Нормально, — прохрипел я. — Просто… давно не бегал.

— Вы точно не сердечник? — она с сомнением оглядела меня. — Может, скорую?

— Сказал же — нормально! — рявкнул я, выпрямляясь. — Иди… беги дальше.

Девушка пожала плечами, вставила наушник обратно и убежала. А я остался стоять, хватая ртом воздух. «Позор, — подумал я. — Серёга Крест, гроза Южного района, чуть не сдох на утренней пробежке. И девка это видела. Хорошо хоть не узнала. Хотя… кто меня тут узнает? Я теперь Веня-доходяга».

Я отдышался и двинулся дальше, уже шагом. Бежать больше не было сил. Я шёл и разглядывал утренний город. На остановке висело электронное табло с временем прибытия автобуса. «Ишь ты, — хмыкнул я. — В наше время бабки стояли и гадали: придёт — не придёт. А тут всё по расписанию, как в Швейцарии».

Пока я шёл, несколько раз мне навстречу попадались люди с собаками. Собаки были мелкие, какие-то игрушечные, в попонках и даже в ботинках. Совсем с ума посходили. Собаку в ботинки обувать. Она ж животное, ей босиком бегать положено.

Я подползал к школе уже еле живой, мечтая только о том, чтобы сесть и не двигаться. Но в парке началась какая-то движуха, у самых деревьев. Темная фигура копалась в корнях старого дуба. Я прищурился. Мужик в черной куртке, с рюкзаком. Оглядывается по сторонам, явно нервничает. Что-то закапывает или, наоборот, выкапывает.

Я хотел было окликнуть, но вспомнил про вчерашний конфуз с терминалом. «Ай, мало ли что тут в 2026 году делают, — подумал я. — Может, эколог какой. Опять как дурак выглядеть буду». Я махнул рукой и, тяжело дыша, поднялся на крыльцо школы.

Внутри было пусто и тихо. Педагоги ещё не пришли, дети тоже. Только на входе, в стеклянной будке, сидел охранник — мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и животом-арбузом. Он увидел меня, расплылся в улыбке и поманил пальцем.

— Венёк! Заходи, заходи! — он открыл дверь своей каморки. — Накатим?

Я зашёл. На столе стояла открытая бутылка коньяка, два пластиковых стаканчика и нарезанный лимон.

— Чего? — я уставился на него. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, я дышал как паровоз, лицо было красное.

— О-о-о, да ты уже готов! — охранник заржал. — Уволит тебя завучиха когда-нибудь. Я-то ладно, я на своём месте сижу, никого не трогаю. А ты вчера, говорят, на уроке такое устроил… Савельева-младшего чуть до инфаркта не довёл.