— Куда⁈ Ах ты, крыса!

Качок влетел в подвал, и я, не раздумывая, спрыгнул с бочки прямо на него. Старый приём, которому учили ещё в спортшколе: использовать вес тела, чтобы сбить противника с ног. Только раньше я весил под девяносто, а тело Вени тянуло от силы на шестьдесят пять. Но и этого хватило. Качок, при всех своих габаритах, оказался не готов к такому. Он рухнул на пол, а я добавил локтем в челюсть. Хруст. Качок взвыл и схватился за лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая ему подбородок.

— Один-ноль, — хрипло выдохнул я, хватая с пола обрезок ржавой трубы. В теле Вени, избитом и измотанном, каждая мышца кричала от боли. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но в драке я снова становился собой — тем Серёгой Крестом, которого боялись от Люблино до Бирюлёво. Я чувствовал, как внутри просыпается старая, забытая ярость, что вытаскивала меня из всех передряг.

Из коридора уже летел второй — нервный, с бегающим взглядом, которого Шрам называл Психом. В руке у него блеснул пистолет. Я метнул в него трубой, целя в голову — в молодёжке я метал мяч с такой точностью, что Палыч говорил: «Крест, у тебя глаз — алмаз». Но тело Вени снова подвело. Рука дрогнула, и труба пролетела мимо, ударившись о стену и выбив фонтан кирпичной крошки. Пистолет выстрелил. Пуля взвизгнула о бетон в сантиметре от моей головы, и в ушах зазвенело.

— Живым брать, дебилы! — раздался голос Шрама, и в проёме двери возникла его массивная фигура. — Он нужен Додику!

Я бросился на него, но качок, уже поднявшийся с пола и зажимающий нос окровавленной рукой, схватил меня за больную ногу. Я упал, ударился многострадальным затылком о бетонный пол. Перед глазами поплыли красные круги, мир накренился и закачался. Потом град ударов — ногами, руками, чем-то тяжёлым по рёбрам. Я пытался закрыться, свернуться в клубок: локти к корпусу, колени к груди, беречь голову. Но силы были неравны. Тело Вени, слабое и нетренированное, не выдерживало. Я почувствовал, как хрустнуло ребро — одно, кажется, или два — и острая боль пронзила бок.

Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Шрама:

— Вяжите его. И отлейте водой. Скоро Додик приедет. Пусть полюбуется на героя.

Холодная вода ударила в лицо, и я закашлялся, выныривая из беспамятства, как из ледяной проруби. Я сидел на стуле посреди главного зала котельной. Руки снова связаны за спиной — на этот раз капитально, с каким-то особым старанием, виток к витку, так что верёвка врезалась в запястья до крови. Ноги примотаны к ножкам стула. Во рту — металлический вкус крови, губа рассечена и пульсирует болью, бровь разбита, а что-то горячее текло по виску.

Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял качок с перевязанным носом — повязка уже пропиталась кровью, вид у него был злобный и униженный. Рядом нервный Псих поигрывал пистолетом, переводя взгляд с меня на дверь и обратно, словно ожидал, что я сейчас снова брошусь на него. Шрам расхаживал взад-вперёд, курил, и в тусклом свете единственной лампочки его лицо казалось ещё более жестоким, чем обычно.

— Очухался, — констатировал он, выпуская дым через ноздри. — А ты крепкий, физрук. Другой бы на твоём месте давно сдох. Или обделался от страха. А ты дерёшься, как зверь, и смотришь так, будто это ты нас в плен взял, а не мы тебя.

Я облизал разбитые губы и усмехнулся:

— Я просто не люблю проигрывать.

— Это заметно, — Шрам затушил сигарету о ржавый котёл и подошёл ближе. Вблизи я разглядел, что шрам у него старый, рваный — след ножевого ранения, скорее всего, ещё из девяностых. — Но сегодня ты проиграл. А скоро проиграешь окончательно. Додик уже едет. Он хочет с тобой поговорить лично.

— Польщён, — я сплюнул кровь на бетонный пол. — Не знал, что я такая важная персона.

— А вот это мы и выясним, — Шрам присел на корточки передо мной и заглянул в глаза так близко, что я почувствовал запах табака из его рта. — Ты знаешь вещи, которых не должен знать. Ты говорил про Мытищи. Про спортзал. Про три точки. Додик хочет знать, откуда. И он узнает. Поверь, узнает… Лучше не молчи, иначе хуже будет…

Снаружи донёсся шум подъезжающей машины — низкий, рокочущий звук двигателя. Шрам выпрямился и кивнул нервному:

— Открывай. Приехал.

Ржавые ворота котельной с лязгом отворились, и внутрь, пригнувшись в дверном проёме, вошёл человек. Я увидел его впервые за тридцать семь лет — и сразу узнал. Додик постарел, но держался прямо, с той же командной осанкой. Седина на висках, дорогой костюм, который резко контрастировал с обстановкой ржавой котельной, массивная золотая печатка на пальце.

Он был не один. За ним вошли трое — крепкие, молчаливые, в тёмных куртках. Охрана. Додик обвёл зал цепким взглядом, задержался на мне — избитом, окровавленном, привязанном к стулу — и усмехнулся.

— Ну, здравствуй, физрук.

Додик пододвинул себе стул, сел напротив меня и закурил. Долго молчал, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. Я чувствовал его взгляд — холодный, оценивающий, безжалостный. В котельной повисла тишина — только вода капала где-то в дальнем углу да трубы гудели, словно живые.

— Значит, вот ты какой, Вениамин Львович Коробков, — произнёс он наконец. — Шрам сказал, ты знаешь меня. Знаешь Мытищи. Знаешь про Креста. — Он затянулся и выпустил дым. — Откуда?

Я молчал. Смотрел на него в упор, не отводя глаз.

— Я навёл справки, пока ехал сюда, — продолжил Додик, стряхивая пепел на бетонный пол. — Ты — липовая фигура. Купил документы, спрятался в школе. Алкоголик, беглец, должник. Ты — никто. Пустое место. Но ты знаешь вещи, про которые не должен знать никто.

Он наклонился вперёд и понизил голос:

— Поэтому я спрашиваю. Вежливо. Откуда?

Я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Боль, страх, усталость — всё это было. Но было и кое-что ещё. Азарт. Тот самый азарт, с которым я когда-то выходил на паркет против «Спартака», зная, что мы проигрываем двенадцать очков и что на меня смотрят люди из ЦСКА.

— А ты всё такой же, Додик, — сказал я разбитым ртом, чувствуя, как слова царапают горло. — В восемьдесят девятом тоже любил вопросы задавать. Только тогда ты не сидел в котельной, а бегал по спортзалу и орал на своих шестёрок.

Додик замер. Лицо его изменилось — с любопытствующего на настороженное. Золотая печатка звякнула о металлический подлокотник стула.

— Откуда, — каждое слово он ронял, как свинец, — ты. Знаешь. Про. Спортзал?

— Я там был, — спокойно ответил я. — Стоял у покосившегося щита. Того самого, на котором ещё висела сетка, но уже рваная. Видел, как твой долговязый зам выхватил ствол. Видел, как ты орал: «Бизнес есть бизнес». Видел, как вы наркоту в спортшколы толкали. «Порошочек, который тесты не ловит». Помнишь?

Додик побледнел. Он встал со стула, шагнул ко мне и схватил меня за воротник разорванной рубашки. Пальцы у него были сильные, с въевшейся под ногти грязью — несмотря на дорогой костюм, он оставался тем же барыгой.

— Ты не мог там быть. Тебе тогда было сколько? Ты врёшь, щенок. Тебе рассказали. Кто⁈

— Крест, — сказал я, глядя ему в глаза. — Серёга Крест. Он в городе. И он очень зол.

Додик отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом нервно рассмеялся — смех был неприятный, лающий, заметавшийся эхом под сводами котельной.

— Крест? Креста застрелили в девяносто четвёртом. Его свои же и положили, при переделе рынка. Он был гнилой человек, твой Крест. Предатель. Крыса. Он сдавал своих ментам, а потом прятался за спинами братвы. Такие, как он, долго не живут.

Я почувствовал, как внутри закипает волна бешенства. Гнилой человек. Предатель. Крыса. Я, Серёга Крест, который никогда не сдавал своих, который гнал наркоту из района, который за друга готов был пожертвовать жизнью, — и это слышать от Додика, который как раз и был крысой, который бросал своих в драке, который травил пацанов «допингом»? Руки за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и я почувствовал, как по пальцам потекла кровь. Желваки заходили на скулах. Я еле сдержался.