— Ты врёшь, — сказал я тихо, и в этом шёпоте было столько ярости, что Додик на секунду осёкся и перестал смеяться. — Крест не был предателем. Он своих не сдавал. И наркоту не толкал. За это вы его и ненавидели.

Додик прищурился:

— А ты, я смотрю, прям адвокат его. Защитник. Может, ты и есть Крест? — он рассмеялся собственной шутке, и смех этот эхом заметался под сводами котельной. — Нет. Крест был здоровый, битый жизнью. Шрамы на рёбрах, наколки на костяшках. А ты — щенок. Тщедушный, бледный, с пальцами пианиста. Но ты знаешь Креста. И ты мне расскажешь, где он.

Он кивнул качку. Тот, всё ещё с перевязанным носом и запёкшейся кровью на лице, шагнул ко мне. В руке у него была короткая резиновая дубинка — чёрная, с рифлёной рукоятью.

— Где Крест? — повторил Додик.

Я молчал.

Дубинка ударила в живот. Я согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — только боль, тупая и всепоглощающая. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Где Крест?

Ещё удар. По рёбрам. Я услышал хруст внутри себя — кажется, сломано ещё одно ребро. Или треснуло. Боль была такая, что я на секунду потерял сознание, но тут же вернулся от нового удара.

— Где Крест?

Я молчал. Молчал, стиснув зубы так, что крошилась эмаль. Качок бил методично, без фанатизма — как учили. Додик курил и смотрел. Шрам стоял в стороне со скучающим видом. Я думал о Лёхе. О том, как он вытащил меня из больничной палаты, когда у меня не было ничего — ни дома, ни денег, ни будущего. О том, как сказал: «Без тебя никуда, братан». Я думал о пацанах — о Савельеве, Сёме, Кузе. О том, что они ждут меня. И я держался.

Наконец Додик поднял руку, и качок остановился. Я висел на верёвках, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь капала на бетонный пол — с разбитой губы, с рассечённой брови, откуда-то ещё.

— Я не хочу тебя убивать, физрук, — сказал Додик почти миролюбиво. — Ты мне живой нужен. Но я могу сделать так, что ты сам захочешь умереть. Поэтому давай договоримся. Ты говоришь, где Крест. Я сохраняю тебе жизнь. Всё просто.

Я поднял голову. Посмотрел на Додика мутным взглядом. Потом разлепил разбитые губы и хрипло сказал:

— В школе. В моей тренерской. Он там прячется.

Додик подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу. От него пахло дорогим парфюмом и табаком.

— В школе? С чего бы Кресту прятаться в школе?

— Потому что больше негде. Он старый, Додик. Больной. Он не тот, что в девяностые. Но он помнит и хочет с тобой поговорить. Лично.

Додик выпрямился. Прошёлся по залу, задумчиво постукивая печаткой по ржавому котлу. Звук был глухой, металлический. Потом достал телефон и отошёл в дальний угол.

Я напряг слух. Обрывки разговора долетали до меня сквозь гул труб и стук крови в ушах. Я разбирал не всё, но главное уловил.

— Говорит, в школе… В тренерской… Куда наведаться⁉ Ты, дурак⁉ Школа!.. Времена не те. Камеры, охрана, дети… Поднимут шум — ФСБ приедет, армию поднимут. За школу и детей всех порешат без суда и следствия… просто наблюдение… Не рыпайтесь там без моего приказа, поняли!..

Он убрал телефон и вернулся ко мне.

— Допустим, я тебе верю. Допустим, Крест в школе. Как мне его оттуда вытащить?

Я поднял разбитое лицо и усмехнулся — жуткое, наверное, было зрелище, учитывая, что половина лица была в крови.

— Я могу выманить его. Но у меня есть условия.

— Условия? — Додик приподнял бровь. — Ты, избитый, связанный, в моей котельной, ставишь мне условия?

— Да. Потому что я тебе нужен. Без меня ты Креста не достанешь. А я без тебя — труп. Так давай договоримся, как деловые люди.

Додик помолчал, разглядывая меня с новым выражением похожим на любопытство. Потом сел обратно на стул и закурил новую сигарету.

— Ну давай. Побазарим, как деловые люди. Что ты хочешь?

Я перевёл дух. Собственная кровь во рту мешала говорить, но я заставил себя. Сейчас был самый важный разговор в моей жизни — и в жизни Вени.

— Слушай сюда, Додик. Я не просто физрук, как ты правильно выяснил. Я — человек, у которого проблемы. Долги, коллекторы, липовые документы. Крест — мой козырь. Ты хочешь его. Я хочу решить свои проблемы. Давай по понятиям.

— По понятиям, значит? — Додик усмехнулся. — Ну давай. Я слушаю.

— Первое, — я говорил медленно, с расстановкой, как когда-то на стрелках в девяностые. — Ты закрываешь мои долги. Пятнадцать миллионов. Я знаю, для тебя это мелочь.

— Допустим.

— Второе. Ты делаешь мне новые документы. Чистые, без старых хвостов. Чтобы я мог уехать отсюда и начать новую жизнь.

— И это можно.

— Третье. Я выманиваю Креста на нейтральную территорию. Ты с ним базаришь. А я уезжаю. Навсегда. И никто меня больше не видит.

Додик докурил сигарету и бросил окурок на пол, раздавив его ботинком. Долго молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку.

— А ты, физрук, не промах, — произнёс он наконец. — Говоришь как деловой человек. Как будто не в школе работал, а на рынке в девяностые коммерцией занимался. Где ж ты раньше был со своими талантами?

— Прятался, — ответил я. — От таких, как ты. Но теперь мне терять нечего. Или я решаю свои проблемы, или умираю здесь. Выбирай.

Додик встал и прошёлся по залу. Остановился у ржавого котла, провёл пальцем по пыльной поверхности, посмотрел на испачканный палец. Потом повернулся ко мне.

— Допустим, я согласен. Как ты его выманишь?

— Я ему позвоню. Крест знает мой голос. Я скажу, что срочно надо встретиться. Скажу, где и когда. Он придёт.

Додик снова помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул Шраму:

— Развяжите ему руки. Дайте телефон.

Качок, ворча что-то про сломанный нос и месть, перерезал верёвки. Я растёр затёкшие запястья — они были стёрты до крови, кожа висела лоскутами — и принял из рук Шрама мобильник. Старую «Нокию» с треснутым экраном. Одноразовый аппарат, который не жалко выбросить.

— Только без фокусов, — предупредил Додик. — Нажмёшь не ту кнопку — пеняй на себя.

Я усмехнулся.

— Нет, так не пойдет. Сначала решаешь проблему с моими долгами, потом я звоню.

Додик уставился на меня. Повисла тишина. Затем что-то сверкнуло в его глазах, он достал мобильник и набрал чей-то номер.

— Ваха, здравствуй, дорогой. Помнишь тех барыг, я просил с ними законтачить насчет физрука одного. Переведи им пятнадцать лямов… Молчи! Делай, как я сказал. Переводи. И скажи, что физрук теперь наш, чтобы они не совались к нам в город, иначе будут иметь дело со мной!.. Все, отбой!

Теперь я молча уставился на Додика. Мог, конечно, он тут комедию ломать, проверить я пока не могу. Вздохнул, выдохнул. Ладно. Я набрал номер по памяти. На самом деле это был номер Косарева. Я знал: директор поймёт. Должен понять. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в трубке.

— Алло? — голос Косарева был напряжённым, но живым. Он явно ждал звонка. Не спал всю ночь.

— Алло! Узнал? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово отдавалось болью в разбитых губах. — Слушай внимательно и не перебивай. Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба в парке у школы. Приходи один. Это очень важно.

В трубке повисла пауза — буквально на секунду. Он догадался. Понял, что «завтра у дуба» — это не реальная встреча, а сигнал. Косарев — сын Лёхи Косого, и он не дурак.

— Я… я понял. Передам. Обязательно передам, — ответил он.

— Всё, — я сбросил вызов и вернул телефон Шраму. — Завтра он будет у дуба.

Додик смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. А ты пока посидишь в подвале. До завтра. Если Крест придёт — мы с ним поговорим. Если нет… — он не договорил. Да и не надо было.

Он развернулся и вышел из котельной. Через минуту снаружи донёсся шум отъезжающей машины. Шрам кивнул качку:

— Отведи его в кочегарку, там некуда бежать. И глаз не спускать. Если дёрнется — стреляйте. Но лучше живым…