— Короче говоря, дворянская верхушка против народников, — обозначил для себя я и коротко усмехнулся. — До боли знакомая песня.
— Не совсем, но ежели твоему уму так сподручнее — пускай. Помимо этих двух гигантов, в подполье бурлит ещё великое множество радикальных кружков и сект. Далеко не всем по нраву делёж пирога в столице, и они пытаются продавить свои интересы, зачастую нанимая для грязных дел боевые дружины вроде тех же «драконов».
Он внезапно замер и, уперев лопату в дно ровика, пристально поглядел на меня:
— И вот тут, Гриневич, возникает резонный вопрос. Ежели все главные денежные мешки и заправилы союза собираются в одном глухом гнезде… не проще ли устроить не одно тайное покушение, а одно большое, кровавое злодеяние в назидание всей империи?
— Значит, всё-таки ждём бронеходы? — я хмыкнул и тоже остановился, с вызовом поглядев на жандарма.
— Ну, не думаю, что всё настолько грозно, — он скосил глаза в сторону своего экипажа. — Однако мы тут с напарником совершенно случайно возвращались с выемки одного подпольного оружейного склада заговорщиков, а у них, представь себе, в укупорках выявился припрятанный пулемёт Максима!
Не сдержавшись, я громогласно рассмеялся. Не столько от шутки ищейки, сколько от глупой иронии судьбы. Ещё не так давно меня держали за полоумного сумасшедшего, а ныне все разом восприняли мои опасения всерьёз. А ведь моя казачья чуйка изначально вопила, что намечается крупное дело. Что ж, осталось лишь дождаться, когда грянет буря.
Благо к съезду первых гостей позиции были полностью окопаны. Жандармы даже успели скрытно разместить своё тайное сокровище на командирском наблюдательном пункте. Куросава искренне похвалил меня за рачительный выбор места и немало подивился, узнав, что сам я обыкновенно шанцевым трудом на службе не промышляю, а воюю с конного наскока и вообще, как правило, хожу в летучих разведывательных сотнях.
Впрочем, когда пришёл черёд мне облачаться в выданный Итиро наряд «злобного казака-пластуна», настала уже очередь японца надрывать животок. Заткнулся он только тогда, когда я вполголоса пообещал запихнуть его саблю ему в одно известное отверстие так, чтобы остриё вышло через другое. Да и не по чину было при высокопоставленных господах зубоскалить — первые пролётки и пролётные кареты уже катили во двор.
Примерно в шесть часов вечера началось главное действо. Мы с Кадзаном чинно сопровождали именинника. Сам день рождения отчего-то больше походил на странное радение какой-то языческой секты. По одной только японцам понятной логике гости поочерёдно поднимались и подносили дары. Кто-то жаловал фамильное оружие, кто-то — расписные ширмы и картины, а один совсем уж древний старик и вовсе притащил пожелтевшие свитки. Подарки как подарки — большинство из них повесят на стену в какой-нибудь дальней зале, да там и позабудут. Радовало одно: всё шло чин по чину, без суеты. Поднесли, произнесли велеречивые напутствия, осушили чарки с сакэ. И так по кругу.
После первого захода, хотя одарить юбиляра успели ещё не все, началось наше представление. Первый поединок выпал нам с Кадзаном. Уже ставшее классическим противостояние дикого пластуна и забитого японского мужика. Правда, на казённом мясном довольствии да при постоянных наших тренировках мой соперник ныне больше походил на балаганного борца-атлета, нежели на щуплого пахаря от сохи.
Повалялись мы чутка в песке под окрики захмелевшей публики, пошвыряли друг друга для виду, поборолись в партере. По итогу я всё едино уложил его на лопатки и, усевшись сверху, показательно намял бока, после чего поднялся на ноги и пуще прежнего завёл зрителей — яростно ревел, скалился да победно взмахивал руками. Чиновная толпа была невелика — все гости, числом около четырёх десятков, чинно восседали за столами по периметру ристалища, а вот за их спинами и впрямь густо толпилась челядь. Если самих господ прибыло десятка четыре, то слуг, кучеров и лакеев с ними наехало ещё человек со сто, не меньше.
И что-то я крепко сомневался, будто вся эта орава проверена ищейками Куросавы и допущена по особым билетам. Хотя, с другой стороны, какому-нибудь партийному заправиле нет никакого резона тащить за собой кого попало — с него же первого потом министерство и спросит, ежели он доставил на званый вечер злодея с кинжалом.
Закончив с первым сходом, мы с Кадзаном вернулись в уборную, дабы наскоро перевести дух, испить ключевой воды, а затем вновь занять посты позади виновника торжества. Пока наши цирковые товарищи тешили публику своими номерами, я то и дело незаметно косился на карманные часы. Не знаю, чего именно я ждал, но минуты тянулись тоскливо и натужно, точно резина. От начала пиршества прошёл час, затем другой. К восьми часам вечера, когда большая часть благородных господ уже изрядно набралась и захмелела, поединки следовало сворачивать. Нас с Кадзаном вызвали на финальный, решающий бой. На сей раз, по уговору, победу должен был одержать он.
Всё началось по заученному канону. Я в образе свирепого пластуна размашисто шагнул в круг, а Кадзан, изображая забитого пахаря, с яростным воплем ринулся на меня с деревянными граблями. Инструмент этот загодя подпилили и склеили, дабы он эффектно переломился от удара моей тупой, незаточенной шашки. Однако хруст лопнувшего древка вышел каким-то неестественным, утробным, так что я на мгновение застыл с занесённым в сторону клинком. Кадзан, приметив мою заминку, для вида огрел меня обломком черенка по плечу, а ещё через секунду над усадьбой грохнул оглушительный взрыв.
Неприятельская граната угодила прямиком в стропила одного из флигелей, обрушив черепичную кровлю внутрь здания. В то же мгновение двор захлестнул нечеловеческий вал паники. Чиновный народ повскакивал со своих мест; ломая столы и опрокидывая яства, господа и челядь бросились врассыпную, силясь укрыться под навесами.
— Кадзан, за мной! — гаркнул я во всю глотку и припустил к барскому столу.
Вдвоём мы сгребли именинника под мышки и буквально волоком утащили его из кипящего паникой внутреннего двора вон, за крепостные ворота. Сразу за первым разрывом докатился глухой хлопок далёкого выстрела, а ровно через четыре счёта — новый прилёт.
По нам била трёхдюймовая полевая пушка — вернее всего, скорострельная «Тип-31», с расстояния около полутора вёрст. Стало быть, супостат засел аккурат на том самом холме, что я приметил поутру. Будь орудие горного образца — снаряд летел бы секунд семь, не меньше, ведь там и ствол короче, и пороховой заряд слабее. Били настильным огнём, прямой наводкой с вершины кручи. Сие стало окончательно ясно, когда вторая граната, перемахнув через разрушенный конёк крыши, ухнула посреди двора, разорвавшись от удара о внутреннюю каменную кладку.
— Сиди здесь и не рыпайся! — скомандовал я притихшему чиновнику. — Кадзан, оставайся при нём неотлучно и не давай пострелёнку высунуть носа из-за бруствера!
В окоп тут же запрыгнули оба жандарма, на ходу сдёргивая брезент с пулемета, что покоился в углу ровика. По ошарашенному, застывшему взгляду Куросавы всё было понятно без лишних слов. Я лишь злорадно и хмуро ухмыльнулся — каково теперь, господин сыщик? Впрочем, даже от этих ищеек сейчас имелась прямая польза. Помимо старенького пулемета Максима под накидкой обнаружилось несколько винтовок. Я без тени сомнения сгреб в охапку русскую трёхлинейку Мосина. Родная, обшарпанная, взятая японцами в качестве трофея ещё в первых боях под Тюренченом. Патронов к ней, правда, оказалось кот наплакал. Всего одна брезентовая нагрудная перевязь, набитая патронными обоймами. Всего шесть гнезд, в каждом по одной обойме на пять зарядов, хотя по уставу положено укладывать по две.
Впрочем, три десятка патронов — это уже куда больше, чем ничего. Так что, подхватив доброе ружье и накинув перевязь через плечо, я выпрыгнул из командирского рва. В этот самый миг во внутреннем дворе, под истошные вопли раненых и оглушённых контузией господ, ухнул уже третий снаряд. Вдали громыхнул четвёртый орудийный выстрел — и, судя по тому, как прытко насаживал расчёт у супостатов, противник вознамерился в полчаса сравнять старинную усадьбу с землёй.
