— Хах, а как же рука правая? — внезапно оживился Арисака, встрепенувшись, словно от нежданного порыва ветра. Похоже, всё то время, пока мы предавались мрачным рассуждениям о смерти и калечащих трубах, генерал предавался легкой дремоте.

— А правой рукой я помышляю обнимать даму приятную, дородную, с формами весьма внушительными, — отшутился я, с некоторым усилием натягивая перчатку на искалеченную кисть, дабы скрыть следы былых невзгод.

— И насколько же внушительными? — Намбу подался вперед, в глазах его затеплился неожиданный огонек любопытства. — Вы, господин Гриневич-доно, не подумайте чего дурного, но есть у меня на примете одна особа… По нашим японским меркам она излишне дородна, даже, прямо скажем, полновата, отчего кавалеры обходят её стороной, к великой её печали. Весь век свой проводит она в секретариате главного артиллерийского управления, с утра до глубокой ночи перекладывая бумаги. Десять лет кряду — ни мужа, ни отрады материнства. Сидячая служба прибавила ей веса, а суровое мужское окружение закалило нрав до стали. Думается мне, вы бы пришлись друг другу по душе.

Я на мгновение погрузился в глубокое раздумье. По натуре своей я привык избегать женского общества в пору походов и военной службы, полагая, что появление дамы в жизни вояки ничего, кроме сумятицы, не приносит. Солдат, вечно скитающийся по белу свету, неспособен дать женщине того тепла, что ей потребно. Ей нужны внимание, ласка, беспрерывный уход, а военный наш брат привык обращаться с миром, как с верной винтовкой: вычистил после боя, смазал, да поставил в пирамиду до поры, до времени. С женщиной такой расчет не пройдет. Она, почитай, как сапоги из дорогой кожи: любит чистоту, постоянную заботу и блеск. Запустишь это дело — и что сапожки, что супруга быстро поблекнут, теряя всякий вид, и всякий встречный смекнет, что ты ни как солдат, ни как сердечный друг — не стоишь и ломаного гроша.

Однако, поразмыслив, я взглянул на дело с иной стороны. Дама из секретариата самого управления… Это же сущее сокровище! Бесценный родник сведений о всяком движении, о всяком распоряжении в недрах нашей артиллерии. Мысль о такой возможности будоражила кровь. Но, вместе с тем, сердце мое болезненно сжалось при одной только мысли: а как на то посмотрит Мария?

— Боюсь, что предстань я пред нею в эдаком обличье, — усмехнулся я, поправив воротник измятого кителя, — первое впечатление было бы безнадежно погублено. Помятый, пропитавшийся парами сакэ, с ликом, отмеченным свежими шрамами… Нет, сударь, для встречи с дамой, тем паче столь достойной, надлежит хотя бы соблюсти приличия, подобающие офицеру.

Арисака и Намбу прыснули было, однако я сохранил лицо каменным. Истинно так: мужчины смотрят на суть дела, дамы же — на образ. Женское око подмечает малейшую складку на сюртуке, прежде чем ухо уловит хоть слово из беседы. Два моих спутника, меж тем, пустились в долгие панегирики достоинствам сей таинственной девицы, но хмель окончательно развязал им языки: слова заплетались, слоги терялись в вялом бубнеже, и лишь одно имя, произносимое ими с трудом и какой-то странной запинкой, отчетливо врезалось в мою память — Танака.

Так, под аккомпанемент их дремотных рассуждений, мы добрались до Токийского артиллерийского арсенала. Вернее, до его испытательного полигона, где, вопреки раннему часу — едва минуло шесть пополуночи — жизнь уже била ключом. Работа кипела: где-то слышался скрежет металла, где-то — приглушенные выстрелы. Нас беспрепятственно пропустили через проходную, однако не успели мы отмерить и полсотни шагов, как путь нам преградила костлявая фигура. Какой-то инженер, облаченный в простую белую рубаху да серые брюки, преградил нам дорогу, глядя с неприкрытым раздражением.

— Позвольте уточнить, господа, с какой целью вы изволили пожаловать в столь неподходящее время? — отрезал он, отбросив всякие светские прелюдии.

Генерал Арисака, собрав последние крохи достоинства, выпрямился, хотя веки его предательски тяжелели:

— Мы прибыли, дабы продемонстрировать нашему гостю, господину Гриневичу-доно, успехи в разработке новых систем винтовок, — проговорил он с трудом, но стараясь выговорить каждое слово членораздельно. — И прошу заметить, сие лицо весьма почтенное, пользующееся немалым уважением…

Инженер скептически окинул меня с ног до головы, и в его взгляде я прочел не только холодную профессиональную подозрительность, но и некую тень досады, словно мы вторглись в святая святых, куда вход посторонним был строго возбранен.

Сказать, что инженер изумился — значит не сказать ничего. В его глазах читалось нескрываемое смятение: должно быть, впервые в жизни доводилось ему лицезреть генерала, пребывающего в столь жалком, хмельном духе, да еще и приводящего в святая святых постороннего.

— Господин Арисака-сэнсей, — произнес он с выверенной, почти ледяной вежливостью, — не угодно ли вам с господином Намбу-саном проследовать в кабинеты для должного отдыха? Я же сам возьмусь за честь сопровождать вашего друга.

В голове моей мгновенно мелькнула мысль: устроить ли скандал? Подначить Арисаку, выставить этот шаг инженера как прямое оскорбление его генеральской чести и власти? Но я одернул себя. Ежели меня выставят за ворота сейчас, я получу на руки превосходный предлог для официальной жалобы — и уж тогда, при поддержке «серьезных людей», попаду в арсенал не как случайный гость, а как важный инспектор. Однако ж, судьба распорядилась иначе: Арисака и Намбу, словно послушные дети, кивнули и, пошатываясь, направились к двухэтажному кирпичному корпусу, приземистому и строгому.

Я остался один на один с этим господином. Выпрямившись, я поправил мундир, смахнул с лица дорожную пыль и остатки ночного хмеля, приняв вид самый что ни на есть официальный и суровый.

— Гриневич-доно, стало быть? — промолвил японец, взирая на меня с немигающим вниманием. — Я — Гиити Догане. Учитывая ваше доброе знакомство с господином генералом, можете именовать меня Догане-сан.

Я лишь пожал плечами, сохраняя невозмутимость. Что мне чины, когда за плечами — опыт трех войн? Однако лицо терять было нельзя.

— Итак, — произнес он, оглядывая раскинувшийся пред нами полигон, — что бы вы хотели посмотреть? Что из новинок нашего ведомства достойно внимания столь уважаемого человека?

— Оружие, сударь, — ответствовал я с небрежной усмешкой, в которой, впрочем, читалась сталь человека, знающего цену пороху. — Я приложил руку к трубам в мастерской господина Итиро, но душой не привык прикипать к одной лавке. Всякий инструмент в бою требует разумения, а дабы знать, как его применять, надобно видеть его нутро. Уж поверьте, не изучи я шагоходы досконально в свое время, глядишь — в Японии нынче пустовало бы немало политических кресел.

Не ведаю, показались ли мои речи убедительными, но господин Догане, молча кивнув, жестом пригласил меня следовать за собою к громаде фабричного корпуса. И тут сердце мое дрогнуло: разница меж мастерской Итиро и Токийским арсеналом была столь разительна, сколь отличие захолустного уездного городишки от блистательного Петербурга. Один лишь сборочный цех, раскинувшийся пред моими очами, был пространнее всей вотчины того ушлого японца. Здесь всё дышало порядком: инструменты разложены, детали рассортированы, а работа, не прерываясь ни на миг, кипела в три смены, дабы насытить фронт жаждущими стали винтовками.

— Завораживает, не правда ли? — ухмыльнулся Гиити, глядя на мою реакцию с явным торжеством, но закончить фразу ему не довелось.

К нам, запыхавшись, подлетел посыльный. — Господин полковник! — крикнул он, не обращая внимания на присутствие чужака. — Вас настоятельно требуют в восьмом секторе! Случилось нежданное — «Черепаху» заклинило!

— На средние шагоходы я бы тоже взглянул, коли есть возможность, — вставил я, искусно подливая масла в огонь, пока полковник еще не успел полностью погрузиться в свои служебные треволнения.

Догане-сан, уже сменивший светскую любезность на деловую жесткость, лишь коротко махнул рукой — мол, ступай за мной, коль не боишься. Так, под шум станков и лязг металла, я оказался в святая святых, где рождались средние шагоходы. Я шел, стараясь не выдать своего любопытства, но впитывал каждый звук, каждый поворот рычага, каждую деталь конструкции этих стальных чудовищ. В такие мгновения понимаешь: вот она — настоящая кузница войны, где решаются судьбы империй, и я, русский офицер, ныне стою в самом её сердце.