— Нет, — прошептала она в пустоту. — Нет, нет, нет.

Но тело не слушалось. Тело помнило его прикосновения — тяжелую ладонь на горле, горячие пальцы на бедре, твердую грудь, прижатую к ее груди. Тело помнило его запах — озон, пепел, и что-то еще, темное, манящее. Тело помнило его рот требовательный, властный, не оставляющий выбора. Тело предавало ее так же безжалостно, как и судьба, как и этот проклятый дворец, как и он сам.

Ария обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи тряслись — от смеси рыданий и смеха, от отчаяния и облегчения, от ненависти и… Нет. Она не договорила эту мысль. Не позволила себе договорить.

Она ненавидела его. Ненавидела за угрозы, за унижения, за то, что превратил ее жизнь в ад, за то, что поставил на кон ее семью. Ненавидела за то, что заставил ее стоять голой перед ним и его стражниками. Ненавидела за то, что запер в золотой клетке.

Но когда он целовал ее — когда его язык касался ее губ, когда его руки сжимали ее бедра, когда его магия проникала в каждую клеточку, заставляя забыть, кто она и где находится — она чувствовала то, чего не должна была чувствовать.

Желание. Горячее, темное, постыдное. Она хотела его. И он это знал. Он сказал: «в следующий раз ты сама попросишь меня прийти». И самое страшное было в том, что он говорил правду.

Ария подняла голову и посмотрела на дверь, за которой скрылся темный король. На месте, где он стоял минуту назад, на полу тлел маленький уголек — капля его магии, оставшаяся на память. Он горел ровно, спокойно, не собираясь угасать. Она смотрела, как он догорает, и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то похожее. Огонь, который она не могла потушить. Имя которому — он. Она провела рукой по животу — там, где еще минуту назад лежала его ладонь. Кожа горела, храня отпечаток его тепла.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала Ария в темноту. Но в этом шепоте не было ненависти. Было только обещание. Она не знала, кому — ему или себе.

Три дня.

Три дня в золотой клетке, где шелк обдирает кожу хуже дерюги, а тишина звенит в ушах громче набата. Три дня, за которые можно сойти с ума, считая трещинки на мраморном полу и вздрагивая от каждого сквозняка. Ария больше не смотрела на дверь с надеждой — она скалилась на нее, как загнанная в угол рысь. Ждала. Ненавидела. И — чтоб этой ненависти провалиться в бездну — хотела.

Днем она была восковой куклой. Мира, безмолвная тень с ледяными пальцами, натягивала на нее шелка цвета запекшейся крови. Ария ела, не чувствуя вкуса, глотала вино, отдающее пряностями, и улыбалась так, что у служанок дрожали подносы. Она играла роль покорной наложницы, но внутри, под тонкой коркой наигранного спокойствия, закручивалась спираль такой бешеной силы, что, казалось, еще виток — и она разнесет эту проклятую башню по камешку.

Ночью все менялось. Ночью спадали маски. Ария оставалась одна, вжималась спиной в холодный камень стены и ждала. Слух обострился до звериного: каждый шорох за дверью отдавался ударом под ребрами. Она ненавидела себя за то, что прислушивается. За то, что задерживает дыхание, когда ветер гудит в каминной трубе.

Он не приходил.

Первую ночь она провела, сжимая в побелевших пальцах тупой нож для фруктов. Жалкая, смешная защита от того, кто повелевает самой тьмой. К утру онемевшие пальцы разжались, нож с глухим стуком упал на ковер, а Ария провалилась в тяжелый, липкий сон, где ее настигали жаркие губы и алые, смеющиеся глаза.

Вторую ночь она не взяла оружия. Сидела в центре огромной кровати, поджав ноги, и сверлила взглядом проклятую дверь. Тишина давила на барабанные перепонки. Он не пришел. И тогда страх начал предательски мешаться с чем-то едким, горьким, от чего щипало в груди. С разочарованием. Ария яростно затолкала это чувство на самое дно души, завалила сверху камнями презрения, но оно все равно скреблось, требуя выхода.

Третью ночь она решила: игра окончена. Он испытывает ее на прочность. Ломает, как строптивую лошадь голодом и ожиданием. «Пусть, — думала она, заворачиваясь в одеяло, пахнущее чужим, незнакомым благовонием. — Я выстою. Я камень. Я лед».

Она почти уснула, когда дверь распахнулась. Без скрипа петель, без щелчка замка. Массивные створки просто подчинились безмолвному приказу, разъехались в стороны, впуская в спальню ледяной сквозняк и его.

Ария села так резко, что в глазах потемнело. Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп, колотясь где-то в горле, в висках, внизу живота. Три дня она не видела его — и успела забыть, как это — дышать одним с ним воздухом.

Даркейн. Тьма струилась за его плечами, словно живой плащ. Босой. На нем были только черные брюки, низко сидящие на бедрах, и расстегнутая рубашка, открывающая рельефную грудь и острые линии ключиц. Волосы растрепаны, будто он гнал прочь тяжелые мысли. Но глаза — глаза горели ровным, хищным алым огнем, пронизывая полумрак спальни насквозь.

Он смотрел на нее, и под этим взглядом тонкий шелк ночной сорочки словно исчезал, оставляя ее голой и беззащитной.

— Ты ждала меня, — голос прозвучал низко, обволакивающе. В нем не было вопроса, только порочное, торжествующее знание.

— Нет, — выдохнула Ария, и собственный голос показался ей чужим, хриплым со сна.

Он усмехнулся уголком губ. Дверь за его спиной закрылась с глухим, утробным стуком, отрезая путь к бегству. Он запер их изнутри. Добыча и хищник в одной клетке.

— Ты ждала, — повторил он, делая шаг вперед. Каждый его шаг по мрамору отдавался в теле Арии дрожью. — Каждую ночь ты ворочалась, сбивая простыни. Ты вставала к окну, высматривая тени в саду. Твое сердце колотилось о ребра, когда скрипела половица. Ты думала обо мне.

— Я думала о том, как сладко будет вонзить тебе нож в глотку! — выплюнула она, сжимая одеяло у груди. Жалкая преграда. Ткань почти ничего не скрывала, но она цеплялась за нее, как за якорь спасения.

— Ненависть… — он остановился в двух шагах от кровати, наклонив голову, и в алых глазах заплясали бесы. — Это тоже огонь. Тоже жар. Когда ты думаешь обо мне, Ария, ты не остываешь. Ты вспыхиваешь.

Он поднял руку. Ни слова, ни жеста заклинания. Просто воля, повелевающая материей. Свечи погасли разом. Не задуло ветром — тьма сожрала свет. Хищно, жадно, оставив лишь кромешную черноту и два алых угля его глаз. Ария перестала видеть стены, пол, свои руки. Только он — и эта пожирающая, осязаемая тьма, от которой звенело в ушах.

— Что ты делаешь? — голос дрогнул помимо воли.

— Помогаю тебе перестать лгать, — его голос стал ближе. Она чувствовала жар его тела за секунду до прикосновения. — В темноте не видно твоей гордости. Не видно страха. Остается только кожа. Только нервы. Только я.

— Я не хочу…

— Лжешь, — резко оборвал он.

Он возник прямо перед ней — горячая, дышащая пеплом и озоном стена. Его пальцы коснулись подбородка, задирая ее лицо вверх. В темноте она не видела, но знала — он улыбается.

— На колени, — приказал он.

Не просьба. Не предложение. Приказ. Тяжелый, как надгробная плита, и такой же неоспоримый. Голос вибрировал на частоте, от которой слабели колени и путались мысли.

Ария замерла. Внутри все кричало: «Ударь его! Плюнь! Умри стоя!». Но разум — холодный, расчетливый, помнящий о заложниках в подземелье — нашептывал: «Согнись. Это цена». Она сползла с кровати, путаясь в одеяле. Шелк упал к ногам, и мрамор обжег колени лютым холодом. Сквозняк пробрал до костей. Но жар, исходящий от него, стоящего вплотную, опалял лицо и шею.

— Хорошо, — в голосе Даркейна прозвучала стальная, сытая удовлетворенность. Он опустился на корточки прямо перед ней. Шорох ткани, его дыхание на ее губах — смесь терпкого вина и чего-то пряного. — Ты можешь подчиняться, когда захочешь. Запомни, как сладко это ощущается.

— Я ненавижу это, — прошептала она, и слезы обожгли глаза. Не от боли — от бессильной ярости.

— Знаю, — его шершавый палец прошелся по щеке, стирая влагу. — Ненависть — топливо. Она не даст тебе сломаться. Но сейчас, Ария… сейчас ты будешь чувствовать только меня.