— Ты победила, — прошептал он минуту спустя, целуя ее в макушку и вдыхая запах ее волос.

— В чем? — спросила она, не поднимая головы, чертя пальцем узоры на его влажной груди.

— В этой глупой войне, которую я начал, — его пальцы прошлись по ее спине, вдоль позвоночника, от шеи до самого копчика, и обратно. — Я думал, что смогу держать дистанцию. Думал, что ты — просто пункт в договоре. Думал, что смогу отпустить, когда придет время.

— И? — она подняла голову и посмотрела на него. Ее щека раскраснелась, волосы прилипли к вискам, глаза блестели.

— И не могу, — он коснулся губами ее лба в долгом, теплом поцелуе. — Ты — не долг, Ария. Ты — выбор. Мой личный, эгоистичный выбор. Хотя я не собирался его делать. Я запретил себе это.

— Глупый, — она улыбнулась, и в ее улыбке было море нежности. — Выбор не всегда планируют на военном совете. Иногда он просто случается. Как ливень. Как падающая звезда.

— Со мной ничего не случается просто так, — он перевернул их одним сильным движением, подхватывая ее на руки вставая с кресла и укладывая на кровать. Огромную, с балдахином из черного бархата. Он лег сверху, накрывая ее своим телом, как живым щитом, и его глаза горели в темноте. — Но с тобой — случается. И это…

— Что? — она обвила его шею руками.

— Страшно, — признался он шепотом. — Приятно-страшно. Как падение с высокой башни, когда не знаешь, есть ли внизу вода или камни.

— Я поймаю, — прошептала Ария, обнимая его крепче, прижимая к себе. — Обещаю тебе, Даркейн. Я поймаю тебя.

Он не ответил. Просто лежал на ней, тяжелый, горячий, и дышал в изгиб ее шеи. Ария гладила его по широкой спине, чувствуя каждый шрам, каждую мышцу, каждое биение его сердца, отдающееся в ее груди.

Они так и уснули — сначала в кресле, а потом он перенес ее, сонную, на кровать, и там они переплелись телами, душами, магией в один неразрывный узел.

Утром Ария проснулась от ощущения полета. Она плыла по воздуху, прижатая к горячей груди. Даркейн нес ее на руках обратно в кровать из ванной, куда, видимо, относил ее, сонную, чтобы омыть теплой водой. Он уложил ее на прохладные простыни, укрыл одеялом до подбородка и лег рядом, притянув к себе, как самую большую драгоценность.

— Ты остаешься, — сказал он, и это было утверждение, приказ, мольба — все сразу.

— Остаюсь, — Ария зевнула, устраиваясь у него под боком и закрывая глаза. — Но только если ты перестанешь убегать.

— Я не убегал, — он притянул ее ближе, уткнувшись носом в ее волосы, вдыхая ее запах.

— Врал, — поправила она сонным голосом. — Ты убегал от чувств. От меня. От себя.

— Больше не буду, — пообещал он, и его голос звучал как клятва.

— Докажи, — прошептала Ария, проваливаясь в сон.

— Докажу, — ответил он, целуя ее в висок. — Каждый день буду доказывать.

Они спали до полудня — впервые вместе, без страха, без игр, без приказов. Спокойно и умиротворенно, как пара, прожившая вместе вечность.

И когда Ария проснулась окончательно, разбуженная солнечным лучом, пробившимся сквозь неплотно задернутые портьеры, он все еще был рядом. Лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее. Смотрел долго, не отрываясь, с выражением, которое она не могла назвать иначе как счастьем. И улыбался — уголками губ, но глазами.

— Ты здесь, — сказала она осипшим со сна голосом, все еще не веря до конца.

— Я здесь, — ответил он, касаясь губами ее века. — И никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

— Обещаешь? — как ребенок, спросила она.

— Обещаю, — он взял ее руку, переплел их пальцы и поднес к своим губам. — Впервые за много лет — обещаю.

Ария смотрела на их переплетенные пальцы — его, смуглые и сильные, и свои, бледные и тонкие, — и чувствовала, как внутри, где-то под сердцем, разливается тепло. Не то, адреналиновое, от магии страсти. Другое — тихое, глубокое, настоящее. Похожее на свет.

— Как ты думаешь, — спросила она тихо, — у нас есть шанс?

— На что? — его большой палец гладил ее ладонь.

— На счастье, — она подняла глаза на него. — Обычное, человеческое счастье. Без войн и интриг. Чтобы просыпаться вместе и пить чай на веранде.

Он молчал долго — так долго, что Ария уже пожалела о своем вопросе.

— Не знаю, — сказал он наконец, и голос его был честным, серьезным, без королевской бравады. — Я не знаю, что такое счастье. У меня никогда его не было. Но я готов попробовать, Ария. Ради тебя.

— Ради нас, — поправила она, сжимая его пальцы.

— Ради нас, — повторил он, и в его алых глазах загорелся огонь. Тот самый огонь, который она увидела в ту первую ночь, — но теперь в нем не было ни капли холода. Только тепло. И надежда.

И где-то вдалеке, за стенами черного дворца, впервые за долгое время, взошло солнце, заливая пепельные пустоши золотым светом.

Тишина в тронном зале была не просто тишиной — она была густой, вязкой, как мед, но холодной и липкой, как страх. Казалось, сам воздух загустел, превратился в желе, и каждый вдох давался с трудом. Факелы на стенах не трещали — они горели ровно, беззвучно, словно боялись нарушить это безмолвие. Даже тени, обычно живые и игривые в этом зале, замерли, притаились по углам, как испуганные звери. Никто не кашлял, не перешептывался, не шелестел одеждой. Двор замер, обратившись в статуи, в восковые фигуры. И в центре этого безмолвного представления, у дальней стены, в тени трона, стояла она.

Ария.

Ее место, как велел этикет, было чуть позади и на полшага ниже массивного золотого возвышения — ровно столько, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в ее статусе. Она не королева. Не невеста. Не избранница. Она — просто тело. Просто сосуд для проклятой магии, которая связывала ее с ним невидимой, но неразрывной цепью. Временная необходимость, которую терпят до тех пор, пока она не выполнит свою функцию и не перестанет быть нужной. По крайней мере, так говорили придворные, так говорили протокол и злые языки. И она ненавидела это место каждой клеточкой своего существа. Ненавидела до дрожи в коленях и комка в горле, до желания закричать или вцепиться ногтями в каменную стену, чтобы хоть как-то выплеснуть это липкое, удушающее чувство.

Но сегодня к привычной ненависти примешивалось что-то новое. Что-то острое и холодное, скребущееся под ложечкой, как голодный зверек. Тревога. Предчувствие беды, от которого немели кончики пальцев и становилось трудно дышать. С самого утра, с того момента, как она узнала о прибытии посла из Эрвинского королевства, внутри поселился этот липкий страх.

Она перевела взгляд на трон.

Даркейн сидел на нем, как изваяние из черного мрамора — холодный, величественный, пугающе прекрасный. Его королевская мантия, расшитая серебряными нитями в виде терновых ветвей, тяжелыми складками спадала на пол. Корона-венец из черненого серебра, напоминающая сплетенные когти, низко сидела на лбу, бросая глубокую тень на глаза. Маска идеального короля, отточенная годами правления, сидела на нем сегодня безупречно. Никто в этом зале не заметил бы, как напряжены его плечи, скрытые черным бархатом, как желваки ходят под бледной кожей на острых скулах, как длинные, унизанные тяжелыми перстнями пальцы мертвой хваткой впиваются в подлокотники из черного дерева, так что побелели костяшки. Никто не заметил бы, как в глубине его зрачков, за холодной сталью векового льда, плещется раскаленная, готовая выплеснуться магма.

Но Ария замечала. Она научилась читать его, как самую ценную и самую опасную книгу. Она знала каждый оттенок его молчания, каждый жест, каждый вздох. Она видела его злым, жестоким, нежным, ранимым, безумным. И сейчас она видела, что он в ярости. В той самой страшной, безмолвной ярости, которая предвещала бурю.