Она проиграла потому, что хотела этого сама. Всем своим существом.

Она хотела его пальцев на своем теле. Хотела его горячего дыхания у своего уха. Хотела, чтобы он довел ее до самой грани, а потом грубо перешагнул через нее, оставив без сил. Хотела — вопреки жгучей ненависти, вопреки унижению, вопреки всем тем моральным устоям, в которые она свято верила до того, как попала сюда.

— Что ты со мной сделал? — прошептала она, глядя в высокий лепной потолок, на котором плясали тени от свечей. — Кем я стала? Я превращаюсь в животное, которое хочет только одного — быть рядом со своим мучителем.

Ответа не было. Только глухая, ритмичная пульсация чужой магии в крови. Его магии. Она отзывалась на каждую ее эмоцию, как чуткий камертон: страх усиливал желание, стыд разжигал жар внизу живота, а злость превращалась в острую, почти болезненную потребность в его присутствии.

Она чувствовала его даже сейчас, сквозь толщу каменных стен. Он был доволен. Спокоен. Он наслаждался триумфом — ее унижением, ее страстью, вырвавшейся из-под контроля, ее очевидным поражением. И хуже всего было то, что какая-то часть ее — темная, извращенная, ненавистная ей самой — наслаждалась вместе с ним.

Ария поднялась с колен. Медленно, морщась от боли в порезанных ладонях. Отряхнула платье от осколков и пыли. Кровь с ладони она слизала языком — соленую, металлическую, почти сладкую на вкус.

Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Красные, опухшие глаза — от слез. Красные, пылающие щеки — от стыда и возбуждения. Красное, вызывающее платье — как свежая кровь, как пламя, как знак ее глупого, самоубийственного бунта.

— Он не победил, — сказала она своему отражению твердо, глядя в собственные зрачки. — Это была лишь битва. Война продолжается. Я не сдамся.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда она боялась заглядывать, она уже знала правду. Война была проиграна в тот самый миг, когда она впервые почувствовала его прикосновение и не умерла от отвращения. Когда ее тело, помимо воли, раскрылось ему навстречу.

Ария повернулась к двери, за которой коридоры вели в его крыло.

Она не знала, пойдет ли к нему сама, как он приказал. Но она точно знала, что если он придет к ней — она не откажет. Не сможет. И это осознание было страшнее любых цепей. Страшнее любых оков. Страшнее самой смерти.

Вечер наступил быстро. Слишком быстро. Солнце село за черными шпилями дворца, и тьма, густая, как чернила, заполнила каждый угол. Ария стояла у окна, глядя на холодные, безразличные звезды. Тонкая серебряная цепочка на щиколотке холодила кожу, натирала ее, словно постоянно напоминая: «Ты принадлежишь ему. Ты — собственность».

В коридоре за дверью послышались шаги. Тяжелые, уверенные.

Ария замерла, перестав дышать. Ее сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой, отдаваясь в висках и внизу живота.

Шаги приблизились. И прошли мимо. Тишина. Он не пришел.

Он ждал. Он выполнял условия своей же жестокой игры. Он ждал, что она, сломленная, мучимая магической связью, придет сама. На своих ногах. По своей воле. Признает свое поражение.

Ария закрыла глаза, чувствуя, как магия в крови пульсирует в такт ее сердцу, превращаясь в зудящую, невыносимую потребность. Желание разгоралось с новой силой, затмевая разум. Ее тело требовало его прикосновений, его голоса, его близости. Оно помнило, как его пальцы двигались внутри, и требовало завершения.

— Нет, — прошептала она в холодную темноту комнаты. Губы пересохли, голос дрожал. — Не сегодня. Я не приползу к тебе на коленях. Не дождешься.

Она отошла от окна, сбросила с себя ненавистное красное платье, оставшись в одной тонкой сорочке. Легла в огромную, пустую и холодную кровать, закуталась в одеяло до подбородка и зажмурилась. Магия ныла внутри, напоминая о пустоте, о незавершенности, о том, что он оставил ее на самом краю и бросил там.

Она не пошла к нему.

Но она не спала всю ночь. Она лежала с открытыми глазами в темноте, чувствуя через связь его дыхание — ровное, спокойное, насмешливое. Он не спал тоже. Он знал, что она страдает. Он знал, что она хочет прийти, хочет до дрожи в коленях. И он ждал. Ждал, когда ее гордость окончательно рассыплется в прах под натиском первобытного голода.

Игра продолжалась.

И Ария начала понимать самую страшную истину, леденящую кровь сильнее любого его заклинания: в этой игре у нее нет ни единого шанса на победу.

Потому что он играл не с ее телом.

Он играл с ее душой. Медленно, сантиметр за сантиметром, вынимая ее из самой себя и заполняя образовавшуюся пустоту собой.

Три дня. Три бесконечных, выворачивающих наизнанку дня Ария не подпускала его к себе. Это была пытка, добровольное заточение в аду, где она сама была и узником, и надзирателем. Не потому, что она была способна сопротивляться физически — их связь давно перешла границы телесного. Магия, что пульсировала внутри нее подобно второму сердцу, требовала его присутствия с животной, не терпящей возражений силой. Эта сила была ритмичной, как прибой, она пульсировала в такт его сердцебиению за десятки каменных стен, и каждая волна этой пульсации отдавалась в низу живота тупой, ноющей болью неутолимой жажды.

Каждую ночь, когда он не приходил, эта магия сводила ее с ума, превращая королевскую опочивальню в камеру чувственных пыток. Она лежала в кровати, вцепившись побелевшими пальцами в простыни, скручивая их в жгуты с такой силой, что трещала дорогая ткань. Её тело, предавшее разум, жило своей жизнью: по коже бежали колючие мурашки, соски твердели и становились болезненно-чувствительными, реагируя даже на скольжение прохладного воздуха. Низ живота пульсировал такой дикой, голодной пустотой, что хотелось кричать в подушку. Каждое нервное окончание, каждый волосок на теле кричали о нем — о его властных руках, о его запахе озона и пепла, о тяжести его тела, вдавливающей ее в матрас.

Но гордость, доставшаяся ей от предков-воинов, держала ее на цепи крепче любых кандалов. Она не шла. Она запирала тяжелую дубовую дверь на все засовы — жест смешной и бесполезный, ведь он мог открыть любую преграду одним лишь взглядом своих алых глаз. Она выставляла у дверей стражников, элитную гвардию в вороненой броне, но те бледнели и падали ниц при одном лишь появлении его высокой фигуры, не в силах даже поднять оружие на Темного Короля. В самые отчаянные моменты она пряталась в купальне, заливая свое пылающее тело ледяной водой, пока губы не синели от холода, пытаясь сбить внутренний жар. Но магия, свившая гнездо в ее утробе, была сильнее любой воды, сильнее воли, сильнее доводов рассудка. Это был пожар, который невозможно потушить изнутри.

Хуже всего было то, что он не приходил. И в этом молчаливом неподчинении было больше жестокой власти, чем в любом насилии. Потому что Ария знала: он ждет. Он испытывает ее на прочность, проверяет ее пределы, как кузнец проверяет клинок. Через их ментальную связь, тонкую, как паутина, и прочную, как сталь, он смотрел на нее. Он видел, как она мечется по комнате разъяренной тигрицей, как кусает угол подушки, заглушая стоны, рвущиеся из самой груди, как её собственные пальцы, дрожа и срываясь, скользят вниз по животу, пытаясь унять то, что не унималось без его властного вмешательства.

Но это был суррогат, жалкая пародия на то, что давал он. Настоящего освобождения не наступало. Оргазм без него стал невозможен — магия внутри требовала хозяина, его дыхания, его тембра, его сильных рук. Ария ненавидела себя за эту зависимость лютой, испепеляющей ненавистью, но физиология, помноженная на древнее колдовство, была беспощадна. Каждый раз, касаясь себя, она чувствовала лишь бледную тень того экстаза, что он дарил ей одним движением бровей.

На третью ночь она сломалась. Не пошла к нему — нет, крохи былой гордости еще теплились в душе, — но перестала прятаться. Это была капитуляция без слов, приглашение, выписанное языком тела. Она легла в кровать, распустив волосы цвета воронова крыла по подушкам, в той самой тонкой рубашке из драгоценного шелка, которую он любил срывать с нее одним резким движением, превращая одежду в лохмотья. Воздух в спальне был густым от предвкушения. И она ждала, глядя в темный потолок и считая удары своего безумного сердца.