— Даркейн, — прошептала Ария в наполненную покоем темноту.

— Ммм? — он сонно поцеловал ее плечо, затем нежную кожу над ключицей, где уже алел оставленный им след, затем место за ухом.

— Я, кажется, тоже тебя… — она запнулась, не решаясь произнести это. Ей все еще было страшно.

Он замер. Всего на секунду, но она почувствовала, как напряглись все мышцы на его сильной спине.

— Что? — его голос прозвучал глухо, потому что его лицо все еще было спрятано в ее волосах.

— Я еще не знаю точно, любовь ли это, — призналась она, проводя пальцами по его спине, невольно чертя узоры на уродливых шрамах, которые она целовала сегодня ночью. — Я все еще боюсь этого слова. Но… это что-то очень, очень похожее.

Он поднял голову и посмотрел на нее. В его алых глазах больше не пылал адский огонь. В них сияли звезды — яркие, чистые, живые.

— Не торопись, моя хорошая, — тихо сказал он, целуя ее в уголок губ. — Я сильный, я подожду. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Дни, месяцы, годы. Целую вечность, если потребуется.

— А если я никогда так и не смогу сказать этого вслух? — спросила она с легкой, чуть грустной улыбкой.

— Скажешь, — он скользнул губами по ее подбородку, спускаясь к шее, груди, покрывая ее тело дорожкой из поцелуев. Его голос прерывался, дыхание становилось чаще. — Твои прекрасные, честные губы не умеют врать. Даже когда молчат. Они все равно говорят мне правду. Всем твоим телом говоришь.

Ария засмеялась — тихо, счастливо, свободно. Впервые за долгие, страшные недели, полные унижений и боли. Ее смех разлился серебряным колокольчиком в тишине библиотеки, и Даркейн, слушая его, понял, что только ради этого звука он готов был бы сжечь весь мир и построить новый.

Они так и уснули — на широком дубовом столе в королевской библиотеке, среди вороха книг и пергаментов, обнаженные, переплетенные в клубок, усталые, но впервые — по-настоящему живые. Не телом, а душой.

Утром Ария проснулась от ощущения невесомости. Ее снова несли на руках. Сильные руки держали ее бережно и надежно, словно величайшую драгоценность. Она, не открывая глаз, узнала его по запаху — мороз, дым и кожа.

Даркейн осторожно, стараясь не потревожить, укладывал ее на огромную кровать под черным бархатным балдахином в своих покоях, куда солнечные лучи проникали сквозь щель в тяжелых портьерах.

— Ты несешь меня, как мешок с картошкой, Даркейн, — пробормотала она, не разлепляя век, и улыбнулась. Голос был хриплым и сонным.

— Ты легкая, — ответил он, наклоняясь и укрывая ее тяжелым, расшитым черным шелком одеялом. — Теплая. И моя.

— И твоя, — сонно согласилась Ария, поймав его руку и притягивая к себе обратно, заставляя лечь рядом. — Но помни: и ты — мой. Навсегда.

— Я твой, — прошептал он, утыкаясь носом в ее волосы и крепче прижимая к себе. — Давно. С самого первого дня. Просто я, как последний дурак, боялся в этом признаться.

— Трус, — ласково сказала Ария, уже засыпая в его объятиях.

— Твой трус, — прошептал он, и Ария, уже сквозь пелену сна, почувствовала, как его губы растянулись в улыбке.

Она провалилась в глубокий, спокойный сон — без кошмаров, без теней прошлого. А он смотрел на нее. На ее светлые волосы, рассыпанные золотым шелком по подушке, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на припухшие от поцелуев губы, на безмятежное, умиротворенное лицо. И чувствовал, как там, в самой глубине его черной, проклятой души, затихает многолетняя боль, а на ее месте разгорается что-то новое, теплое и светлое.

— Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, зная, что она спит и не слышит.

Но она слышала. Через их магическую связь, через пространство, через сам воздух, через ее сон. Она чувствовала его любовь каждой клеточкой своего существа.

И во сне она, не просыпаясь, улыбнулась.

Следующие две недели были похожи на сон. Не на тот липкий, удушливый кошмар, что терзал Арию в первые ночи во дворце — когда каждый скрип половиц казался шагами палача, а каждая тень в углу шептала о проклятии. Нет. Этот сон был другим — теплым, золотистым, сотканным из невесомого света и терпкого запаха его магии. Он окутывал ее, как кокон, отрезая от реальности, где существовали долг, корона, угрозы войны и ледяной ужас перед будущим. В этом пузыре, хрустальном и звенящем от напряжения, были только они двое. Только их дыхание, их кожа, их голоса, сливающиеся в темноте.

Он приходил каждую ночь. Без исключений. Иногда — как ураган, врываясь в ее покои без стука, с горящими алым глазами, в которых плясало пламя неутоленной, почти звериной жажды. Он не давал ей времени ни на вздох, ни на слово — просто прижимал к стене у самого порога, срывая одежду с глухим треском ткани, заглушая ее удивленный вскрик жадным, требовательным поцелуем. В такие ночи он был не королем — он был стихией. Дикой, необузданной, требующей полной капитуляции. Он брал ее жадно, исступленно, до искр из глаз и сорванного шепота, до дрожи в коленях и багровых следов от его пальцев на бедрах, которые Ария наутро разглядывала в зеркале с тайным, стыдным трепетом, закусывая губу.

А иногда он приходил другим. Тихим, словно тень. Почти призрачным. Ария просыпалась посреди ночи не от шума, а от ощущения — от легчайшего, невесомого прикосновения к своей щеке. Он сидел на краю постели, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза… в глазах горела такая незащищенная, обнаженная тоска, что у нее перехватывало горло. В такие ночи не было дикой страсти. Он укладывал ее обратно, обвивая руками, словно двумя стальными, но невероятно бережными крыльями, и целовал — нежно, мучительно-сладко. В веки, в висок, в ямочку над ключицей, в изгиб плеча. Он целовал ее до тех пор, пока она не засыпала, слушая ровный, убаюкивающий стук его сердца. И самое главное — ни разу, ни единого гребаного раза за все эти четырнадцать ночей он не произнес роковую фразу: «Это твой долг». Слова, которые уничтожили бы всё волшебство. Он ни разу не напомнил, зачем она здесь, какова цена ее золотой цепи и золотой сделки.

Ария проснулась однажды утром и поняла: она счастлива. Это осознание ударило под дых, выбив из легких весь воздух.

Это было странное, почти чужеродное чувство — как будто внутри, прямо в центре груди, разлился жидкий солнечный свет. Он не имел никакого отношения к магии, которой был пропитан каждый камень этого дворца. Он был только ее. Человеческий, хрупкий, настоящий. Она лежала в его кровати — которая за последнюю неделю безмолвно стала их кроватью, потому что Ария больше не возвращалась в свои покои на ночь, — и смотрела сквозь полуопущенные ресницы, как солнечный свет настырно пробивается сквозь тяжелые, пыльные портьеры из черного бархата. Даркейн ушел на рассвете. Она смутно помнила это сквозь сон — сухое, почти невесомое прикосновение его губ к ее лбу. Он что-то прошептал, кажется, «жди вечером», и исчез, растворился в предрассветных сумерках, как и подобает Темному королю, у которого были дела: совет, послы, подавление очередного заговора или что там еще входило в его бесконечный список обязанностей.

Ария потянулась. Медленно, лениво, до хруста в суставах. Тело отозвалось знакомой, пьянящей ломотой. Приятная боль внизу живота, словно напоминание о том, как глубоко он был в ней ночью. На бедрах расцветали синяки — точные отпечатки его длинных, аристократических пальцев, словно клеймо, которое ей нравилось носить. На шее, чуть выше яремной впадины, багровел засос, который она даже не пыталась спрятать за кружевным воротником. Пусть видят. Плевать.