И в этот самый момент — в этом ленивом, кошачьем потягивании, наполненном негаснущим жаром прошедшей ночи, — она почувствовала ЭТО.

Рука замерла на полпути. Пальцы, только что сжимавшие край шелковой простыни, судорожно вцепились в ткань. Что-то изменилось. Не магия. Не физическое тело, которое она знала вдоль и поперек. Нет, это было глубже. Под кожей. Под мышцами. Под самым сердцем, которое вдруг забилось с утроенной силой, разгоняя по венам ледяную, паническую волну адреналина. Там, в самой сокровенной глубине, в теплой темноте ее утробы, зарождалось новое ощущение. Тонкое, эфемерное, как первый луч солнца на рассвете после полярной ночи. Чужеродное, но при этом — абсолютно родное. Тихая, неслышная пульсация иной жизни.

Ария замерла, обратившись в статую. Ее рука, повинуясь инстинкту, скользнула вниз и прижалась к плоскому животу. Ладонь легла на прохладную кожу, словно пытаясь уловить этот немыслимый сигнал изнутри.

— Нет… — выдохнула она в звенящую тишину спальни, и ее собственный голос показался ей чужим, севшим. Слова застревали в пересохшем горле, царапая его острыми гранями подступающей истерики. — Не может быть так быстро. Это невозможно.

Но она лгала себе. Еще как могло. Потому что это было неизбежно.

В голове, словно разбуженный зверь, заметался лихорадочный подсчет. Она считала недели с точностью до часа, прокручивая в памяти каждую ночь, каждую вспышку их ненасытной, темной страсти. Считала ночи. Считала каждый чертов раз, когда он входил в нее, изливаясь горячим семенем глубоко внутрь, оставляя там частицу своей тьмы, своей магии, своего бессмертного проклятия. Срок был не просто правильный — он был идеальный, выверенный биологией и магией до миллиметра. Симптомы, которые она замечала последние дни, но гнала от себя, приписывая усталости, — легкая тошнота по утрам, обострившийся до предела нюх, эта странная, всепоглощающая истома в теле — всё совпадало, складываясь в одну безжалостную картину.

Она была беременна.

Ария резко села на кровати, прямая, как струна. Смятые простыни сползли, обнажая грудь со следами его ночных поцелуев. Ладонь по-прежнему была припаяна к животу. Она чувствовала, как к горлу подкатывает тугой, удушливый комок, мешающий дышать. Это не была радость. Это был чистейший, концентрированный ужас, смешанный с предательской, разрывающей душу пополам нежностью.

Ведь это должно было стать ее триумфом. Ее освобождением. Ее целью. Всё, ради чего она продала свою жизнь — родить наследника, произвести на свет маленького принца или принцессу с глазами цвета запекшейся крови, получить условленное золото и убраться из этого проклятого дворца, забыв его, как самый страшный сон. Вернуться в мир живых. Свободной.

Но она не радовалась.

Внутри, разрастаясь до размеров Вселенной, пульсировала паника. Холодная, липкая, отвратительная, словно объятия трупа. Потому что правила игры изменились. Если она беременна — ее долг исполнен. Сделка закрыта. Она должна уйти. Он не просто имеет право — он обязан отпустить ее. По условиям договора, скрепленного древней магией. По законам этого королевства, которые он сам установил. И он ведь обещал. Ещё вчера ночью он смотрел на нее этим своим ледяным, чужим взглядом и говорил ей об этом. Говорил, что отпустит.

А она не хотела уходить. Осознание обрушилось, как лавина, погребая под собой все доводы рассудка.

Не хотела. До скрежета зубовного. До воя. Она хотела остаться. Навсегда. Замуровать себя в этом темном, величественном склепе. В его постели, пропахшей сандалом, мускусом и его собственной, уникальной тьмой. В его жизни, полной интриг, крови, магии и этого невыносимого, властного одиночества, которое она, как выяснилось, хотела разделить с ним.

— Что же мне делать?.. — прошептала Ария в гулкую пустоту королевской опочивальни.

И ее прорвало. Слезы — злые, отчаянные, обжигающие — хлынули из глаз, размывая перед взором очертания комнаты. Она зажимала рот ладонью, чтобы не закричать в голос, и слезы текли по пальцам, смешиваясь с потом недавней страсти. Она плакала не от страха перед будущим. Она плакала от того, что впервые в жизни у нее появилось то, что она дико, патологически боялась потерять.

Она не сказала ему в тот день. Слова застревали в глотке, словно осколки стекла. Каждый раз, когда он смотрел на нее, она отводила глаза, боясь, что он прочитает в них эту вселенскую тайну. И на следующий день — не сказала. И через день. Она ходила по холодным коридорам дворца, как по лезвию отравленного ножа, чувствуя внутри себя это крошечное, пока еще невесомое, но уже такое требовательное пламя новой жизни. И с каждым часом страх разоблачения становился невыносимее.

А Даркейн тем временем становился мягче. Это было поразительно — наблюдать, как рушится бастион его вековой брони. Днем он присылал ей цветы. Не срезанные, жалкие бутоны, обреченные на смерть. Нет, это были огромные магические композиции: бутоны, созданные из чистой тьмы и лепестков темно-красных, почти черных роз, которые благоухали так же остро и пряно, как его магия — запах грозового неба, раскаленного металла и чего-то неуловимо-мужского. Вечером они ужинали вдвоем на огромном, открытом всем ветрам балконе его покоев. Над ними раскидывалось холодное, равнодушное звездное небо, а внизу, под каменными перилами, чернела бездна. Он рассказывал ей о звездах. И это был не тот властный, менторский тон, которым он разговаривал с советниками. Это был голос мужчины, который делится сокровенным.

— Эта похожа на дракона, — сказал он однажды, и Ария вздрогнула, завороженная бархатными нотками его голоса. Он протянул руку, указывая на россыпь созвездий над самым горизонтом, и его длинные пальцы почти коснулись небосвода. — Мой отец говорил, что это прародитель нашей династии. Первый Темный король, что вышел из пламени. Он смотрит на нас, Ария.

— А та? — Ария ткнула пальцем в небо, пытаясь отвлечься от его близости, от тепла его тела, которое окутывало ее, словно плащ. Она указала на тусклую, одинокую звезду у самого края неба, которая, казалось, вот-вот сорвется в небытие.

Даркейн проследил за ее жестом и усмехнулся. Это была горькая, кривая усмешка, полная многовековой иронии.

— А та — проклятая, — в его голосе не было веселья, только холодная констатация факта. — По легенде, это королева, предавшая своего мужа с его же братом. Ее заточили на небе в наказание. Обрекли на вечное одиночество. Видишь, как она мерцает? Говорят, это она все еще плачет.

Ария, не отрываясь, смотрела на одинокую звезду. В ее тусклом, прерывистом свете ей почудилось что-то до жути знакомое.

— И она все еще там? Совсем одна?

— Все еще там, — Даркейн взял ее руку. Его пальцы, жесткие и горячие, переплелись с ее пальцами, и этот жест был интимнее любого поцелуя. — Но иногда мне кажется, что легенды врут. Она не проклята. Она просто забралась повыше, чтобы ее не нашли.

— Зачем ей прятаться? — сердце Арии пропустило удар. Она медленно повернулась к нему, чувствуя, как воздух между ними наэлектризовался.

— Может быть, она боялась, — он посмотрел ей прямо в душу. В его алых, бездонных глазах плескалось такое неприкрытое, такое обнаженное страдание, что у Арии сжалось сердце. — Она боялась, что однажды ее по-настоящему полюбят. Так, как она не сможет вынести. И тогда она не сможет уйти. А ей, возможно, пришлось бы.

Ария промолчала. Она физически чувствовала, как слова бьются о ее зубы, стремясь вырваться наружу. «Я беременна! Я не хочу уходить! Борись за меня, ты, проклятый идиот!» Но страх затыкал ей рот ледяной ладонью. А что, если он сейчас посмотрит на нее с облегчением? Что, если скажет: «Отлично, наследник обеспечен, карета подана»? Эта мысль убивала ее быстрее любого яда.

На двенадцатый день Ария достигла точки кипения. Она решилась на намек.

Они лежали в постели после любви. Уставшие до полного опустошения. Мокрые, сплетенные в узел из влажных простыней и дрожащих конечностей. Его дыхание все еще было тяжелым и рваным, он уткнулся носом в ее макушку, перебирая спутанные пряди волос длинными пальцами. Ария лежала, прижавшись щекой к его влажной груди, слушая, как постепенно замедляется бешеный стук его сердца. Идиллия. Обманчивая, хрупкая, готовая разбиться от одного неверного слова.