Он сидел там один. Совершенно один. Огромный зал, высокий трон, сотни слуг, которые при виде него вжимают головы в плечи. Стражники, которые отводят глаза. И ни одного живого существа, которое могло бы просто коснуться его руки без приказа.

Ария закрыла глаза. Ей не было его жаль. Жалость унижает того, на кого направлена. Это было другое. Это было понимание. Она тоже была одна. Всегда. Среди фальшивых улыбок северного двора. Но у нее была семья, была цель. А у него не было никого.

Она повернулась на бок, поджала колени к груди и прошептала в подушку. Она знала, что он не услышит слов, но он уловит суть, интонацию. Связь передаст это.

— Ты не чудовище, Даркейн. Ты просто очень одинокий мужчина, который боится признаться в этом даже себе.

Волна тоски, идущая от него, резко вздыбилась, достигла пика — такого острого, что у Арии перехватило дыхание, — а затем схлопнулась. Исчезла. Как будто захлопнулась чугунная крышка люка.

Он закрылся. Воздвиг стену. Спрятал свои чувства так глубоко, что даже магическая связь не могла их нащупать. Остался только глухой, черный шум.

Но Ария знала. Она улыбнулась в темноте. Он слышал. И он не опроверг. Он просто спрятался, как нашкодивший мальчишка.

Завтра будет новый день. Новые унижения. Новые споры. Возможно, новая боль. Но сегодня она победила.

Она заставила Темного Короля опуститься на колени. Пусть даже для того, чтобы надеть на нее цепь. Это была ее первая, крошечная, но такая важная победа.

Ария уснула с улыбкой на искусанных губах.

А в другом конце дворца, в пустом каминном зале, Даркейн сидел, откинувшись на спинку резного кресла. В одной руке — початая бутылка старого красного вина, в другой — кубок. Он смотрел на пляшущие языки пламени, но видел не огонь. Он видел ее глаза, когда она говорила о его боли.

Он чувствовал через связь ее улыбку. Теплую. Настоящую. И эта улыбка жгла его сильнее, чем адское пламя, из которого он когда-то вышел.

Впервые за многие столетия кто-то увидел не короля, не чудовище, не бога. Кто-то увидел его. Голого, израненного, прячущегося во тьме.

И это пугало Даркейна до чертиков. Потому что он не знал, что с этим делать. Убить ее — значит убить часть себя. Отпустить — невозможно. Оставалось только одно: разгадывать эту женщину, пока она не разгадала его окончательно. Или пока не разорвала его сердце в клочья.

Три дня Ария готовилась. Не просто ждала, сжавшись в комок, как побитый зверек в углу роскошной клетки. Нет. Она готовилась, как полководец перед последним, самоубийственным, но великим сражением. Три дня она примеряла новую тактику — не покорность, не слезы, не глухое сопротивление, от которого у нее самой уже ныли кости. Она примеряла это новое состояние, как примеряют платья из тяжелого, ядовито-алого шелка: перед высоким, в полный рост, зеркалом в золоченой раме, критически, безжалостно, до рези в глазах от собственного отражения.

Покорность? Работала отвратительно. Стоило ей опустить голову и разжать пальцы, как он все равно брал свое — с той спокойной, всепоглощающей уверенностью океана, накатывающего на песок. Сопротивление? Он ломал его с особенным, ледяным наслаждением, превращая каждую ее попытку вырваться в акт чудовищной, извращенной близости. Слезы? О, слезы были худшим из оружия. Он не верил им. Точнее, он верил, но в его алых глазах читалось не сочувствие, а голод. Он хотел видеть их снова и снова, ловить языком соленые капли на ее скулах, превращая ее боль в свою трапезу.

Оставалось одно — единственный путь к свободе через огонь.

Стать настолько невыносимой, настолько ядовитой и колючей, чтобы сама идея держать ее рядом вызывала у него изжогу. Чтобы он сам, своими руками, вышвырнул ее за ворота этого проклятого черного дворца, посчитав слишком дорогой обузой, слишком громкой игрушкой.

Ария улыбнулась своему отражению в темном, почти зеркальном стекле окна, за которым сгущались вечные сумерки. Улыбка вышла хищной — с прищуром, с нервно вздернутой верхней губой, обнажающей край зубов. Такой же, как у него. Она не знала, когда это началось. Может быть, магия, что связывала их лодыжки невидимой, но осязаемой цепью, передавала не только всплески эмоций, не только волны жара, но и привычки, мимику, эту опасную грацию хищника перед прыжком. Она переняла его кривую усмешку, как заразу.

— Сегодня, — сказала она своему отражению, и голос ее прозвучал глухо, но твердо, как удар клинка о камень. — Сегодня я доведу его до бешенства. Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил, что может запереть в своем замке живой огонь и не обжечься.

Мира, служанка с глазами испуганной лани, помогала ей одеваться. Ее тонкие, прохладные пальцы дрожали, затягивая тугую шнуровку на спине. Ария заметила в отражении, как девушка то и дело вскидывает на нее взгляд, полный суеверного ужаса и искренней тревоги. Она чувствовала, что воздух в комнате наэлектризован, что ее госпожа сегодня не просто капризничает, а идет на эшафот с высоко поднятой головой.

— Госпожа, — голос Миры сорвался на шепот, когда она завязала последний узел, слишком тугой, будто пыталась удержать Арию от беды хотя бы шнуровкой. — Вы сегодня… другая. В вас словно бес вселился.

— Хорошая другая или плохая? — Ария медленно повернулась, рассматривая себя в зеркале с холодным интересом оценщика.

Платье было не просто вызывающим — оно было объявлением войны. Тёмно-красный, почти черный в тенях, шелк струился по телу, как венозная кровь. Декольте было таким глубоким, что граничило с неприличием даже для куртизанки, не то что для девушки, которую привезли во дворец с единственной, скотской целью — рожать наследника. Ткань облегала каждый изгиб, каждое движение бедер отзывалось волной переливов. Спина была обнажена до самых ямочек над ягодицами — дерзкая, беззащитная, манящая полоса кожи, которую хотелось то ли поцеловать, то ли расцарапать.

Ария выбрала этот наряд специально, отбросив в сторону десятки скромных, «правильных» платьев.

— Вы красивая, госпожа, — Мира опустила глаза в пол, не в силах выдержать этот обжигающий блеск. — Очень красивая. Так красиво, что страшно. Но… его величество может рассердиться. Очень сильно рассердиться.

— Надеюсь, — Ария резким движением распустила волосы, и тяжелая темная волна упала на плечи и голую спину, щекоча кожу и добавляя образу дикой, необузданной женственности. — Мира, милая, именно на это я и рассчитываю. Я хочу, чтобы он лопнул от злости, как перезрелый плод.

Тронный зал встретил ее гулом голосов и запахом сотен свечей, смешанным с ароматом дорогого ладана и металлическим привкусом страха. Сегодня был особый день — Даркейн принимал послов из соседнего королевства, людей надменных и богатых, привыкших к тому, что перед ними заискивают. Зал был полон до отказа: придворные в шелках и бархате стояли вдоль стен, словно раскрашенные статуи, стражники в черненой броне замерли с каменными лицами, а иностранные гости с любопытством вертели головами, оценивая роскошь мрачного двора.

Ария вошла, и гул стих. Сначала на мгновение, потом волна шепота прокатилась от дверей к трону, словно рябь по воде.

Она шла медленно. Не шла — плыла. Покачивание ее бедер было преувеличенным, почти карикатурным, если бы не та естественная грация, с которой она это делала. Каждый шаг был рассчитан, каждое движение отзывалось волной в тяжелом шелке. Она чувствовала взгляды — мужские, жадные, скользящие по открытой спине, как липкие пальцы; женские, завистливые и осуждающие, прожигающие дыры в ее платье; нейтральные, оценивающие, подсчитывающие, сколько карат потянул бы этот вызов.

Ей было плевать. Все ее существо было настроено на одну-единственную цель, на одну фигуру в центре этого муравейника.

Даркейн сидел на троне из черного, будто застывшего в агонии дерева. Он был воплощением тьмы, что пожирает свет. Величественный, опасный, с алыми глазами, которые в полумраке зала горели, как два уголька из преисподней. Когда он увидел ее, эти глаза сузились. В них промелькнула сложная гамма: сначала искра искреннего, почти человеческого удивления, затем волна острого, колючего недовольства, а затем — что-то темное, глубокое, похожее на предвкушение охотника, который вдруг увидел, что лань сама идет в капкан, гордо задрав голову.