Микаэль нахмурился, но я сжала его руку, и он расслабился, улыбнувшись мне.

— Пусть только попробует, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что я почувствовала себя в безопасности, как никогда раньше.

На следующий день Ксавье, заметив перемену в отношениях между мной и Микаэлем, только усмехнулся и, кажется, принял это как вызов. Он удвоил свои попытки ухаживаний, осыпая меня комплиментами, даря цветы и приглашая на прогулки. Но Микаэль больше не ревновал — он просто брал меня за руку при любом удобном случае, целовал при Ксавье совершенно не скрываясь, и всем своим видом показывал, что я принадлежу ему. Ксавье, видя это, в конце концов отступил, пожав плечами с философским выражением лица.

— Ваша взяла, принц Теглион. Но позвольте дать вам совет — если вы действительно хотите быть с ней, готовьтесь к битве. При дворе таки, как она не жалуют, — Микаэль кивнул, принимая совет, и я увидела в его глазах ту самую сталь, которая обещала, что он будет бороться за неё до конца.

Через два дня мы покинули Санктус, увозя с собой не только новые впечатления, но и новую реальность — реальность, в которой мы с Микаэлем были парой, и это чувство было самым прекрасным и самым пугающим из всего, что я когда-либо испытывала. Впереди была долгая дорога домой, а дома — ещё более долгая дорога к признанию, но мы теперь были вместе, и это было главное.

Глава 6

Обратная дорога тянулась медленно, но теперь я воспринимала это не как утомительное путешествие, а как подаренную судьбой возможность побыть наедине с Микаэлем, пусть даже в карете, где всегда присутствовали Мира и охрана. Мы научились говорить без слов — одними взглядами, лёгкими касаниями рук, когда никто не смотрит, теми особенными полуулыбками, которые предназначены только двоим. Мира, ставшая невольной свидетельницей нашего зарождающегося романа, относилась к этому с пониманием и даже трогательной заботой — прикрывала нас, когда мы хотели уединиться, отвлекала охрану разговорами, создавала возможности для коротких прогулок вдвоём во время остановок. Я чувствовала себя виноватой перед подругой — ведь Мира тоже заслуживала счастья, но пока вынуждена была играть роль третьей лишней, пусть и добровольно. Однажды вечером, когда наша компания остановились на ночлег в небольшом трактире, я заговорила об этом с подругой, но Мира только отмахнулась.

— Глупости. Я за тебя рада, правда. И потом, — она хитро прищурилась, — я тут тоже не теряю времени даром. Капитан Ренар, кажется, начал на меня поглядывать, — я изумлённо уставилась на подругу, а та покраснела и смущённо засмеялась. — Не смотри так, я ничего не делаю, просто... он действительно хороший человек. И, кажется, одинокий.

Я обняла Миру, чувствуя, как отступает вина, сменяясь радостью за подругу и надеждой, что у нас обеих всё сложится.

Капитан Ренар действительно изменился за время путешествия — из сурового, немногословного воина он превратился во внимательного и заботливого спутника, который постоянно находился рядом с Мирой, помогал ей выходить из кареты, подавал руку на трудных участках дороги, и в его глазах при взгляде на неё появлялось что-то тёплое, почти нежное. Я наблюдала за ними с умилением и думала о том, как удивительно устроена жизнь — ещё недавно мы были просто подменышами, которых в любой момент могли казнить, а теперь мы путешествуем по королевствам, и в наших жизни появляется место для любви. Вечерами, когда мы останавливались на ночлег, компания часто разделялась: мы с Микаэлем уходили в сад или на балкон, если позволяла погода, а Мира с капитаном оставались у камина, тихо беседуя о чём-то своём. Иногда к ним присоединялись и остальные стражники, но обычно они деликатно держались в стороне, я, что их командир занят чем-то более важным, чем служба. Однажды я заметила, как Мира, думая, что на неё никто не смотрит, положила голову на плечо капитана, и тот, помедлив мгновение, осторожно обнял её за плечи. Моё сердце сжалось от счастья за подругу — Мира заслужила это тепло, как никто другой.

Когда мы пересекли границу родного королевства и въехали в знакомые с детства пейзажи, я почувствовала, как внутри поднимается странное, противоречивое чувство. С одной стороны, я скучала по дому, по матери, по братьям и сёстрам, и предвкушала скорую встречу. С другой — я понимала, что здесь, на родине, наши отношения с Микаэлем перестанут быть просто прекрасной сказкой путешествия и столкнутся с суровой реальностью. Здесь были его родители, двор, знать, которая никогда не примет простолюдинку рядом с принцем. Здесь была моя семья, которая, узнав о том с кем я связалась, могла испугаться за меня и за себя. Здесь были интриги, сплетни, угрозы — всё то, от чего мы так счастливо скрывались в дороге. Микаэль, словно чувствуя моё упадническое настроение, брал меня за руку и сжимал пальцы.

— Не бойся. Я рядом. Мы справимся, — тихо шептал Микаэль, стараясь подбодрить. И я верила ему, потому что выбора не было — либо верить и бороться, либо сдаться и потерять всё, что стало для меня таким важным и дорогим.

В столицу мы въехали под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дворец встретил нас привычной суетой — слуги сновали по двору, стража вытянулась по струнке при виде принца, и я с удивлением поняла, что этот огромное, холодное сооружение теперь кажется почти родным. Почти — потому что родным для меня было то крыло, где жили слуги, а не эти парадные залы и золочёные покои. Но теперь мне предстояло привыкать к новому статусу — статусу женщины, которую любит принц, и которая, возможно, когда-нибудь станет его женой, если мы сумеем преодолеть все преграды. Микаэль, едва карета остановилась, помог выйти, не скрываясь, не прячась, и я заметила, как вытянулись лица придворных, собравшихся встретить принца. Шепотки поползли по толпе, как змеи, но Микаэль только крепче сжал мою руку и повёл во дворец, высоко подняв голову. Мира шла следом, рядом с капитаном, и я чувствовала, что подруга поддерживает одной только своей близостью.

Королева Марион приняла нас в той самой маленькой гостиной, где они пили чай перед самым отъездом. Королева выглядела уставшей, но при виде сына и нас на её лице расцвела искреняя тёплая улыбка.

— Ну, рассказывайте, путешественники, — сказала она, обнимая по очереди Микаэля, а затем и нас с Мирой. — Я сгораю от любопытства.

Микаэль с жаром принялся рассказывать о горах, о Санктусе, о принце Ксавье, о всех приключениях, и я с улыбкой слушала, как он оживлённо жестикулирует и перескакивает с одного на другое, как ребёнок, делящийся впечатлениями. Марион слушала внимательно, иногда задавала вопросы, но я видела, что королева то и дело поглядывает на меня, и в этих взглядах читалось что-то... настороженное, что ли? Будто Марион уже знала то, о чём сын пока молчал, и прикидывала, как на это реагировать. Когда Микаэль наконец выдохся и откинулся на спинку кресла, королева помолчала немного, а потом сказала мягко, но твёрдо:

— Сынок, мне нужно поговорить с Эллой наедине. Подожди нас, пожалуйста, в своих покоях.

Микаэль напрягся, бросил быстрый взгляд на меня, но я чуть заметно кивнула, и он, поцеловав мать в щёку, вышел, уводя с собой Миру. Оставшись наедине с королевой я почувствовала, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Марион смотрела долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде не было враждебности, но и прежнего тепла тоже не было.

— Ты знаешь, о чём я хочу поговорить, — сказала она наконец. — Я видела, как мой сын смотрит на тебя. Я слышала, как он говорит о тебе. И я не слепая — я заметила, как вы держались за руки, когда входили, — я молчала, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой ком. — Я не буду тебе угрожать, Элла, — продолжала королева. — Ты спасла мою семью, ты рисковала жизнью ради нас, и я никогда этого не забуду. Но ты должна понимать: жизнь с принцем — это не сказка. Это борьба. Это постоянное напряжение, это враги за каждым углом, это сплетни и интриги. Ты готова к этому?