День прошел в странном, непривычном безделье. К нам заходила тётушка Марта, перевязала Мире руку и сказала, что рана заживает хорошо, если поберечься, через неделю можно будет снять швы. Заходила горничная, принесла ещё одежды — простые, но добротные платья, нижнее белье, даже гребни для волос и мыло. Заходил какой-то чиновник с бумагами, долго и нудно расспрашивал о деталях похищения, записывал что-то в толстую тетрадь, брал подписи. Я отвечала устало, но терпеливо, понимая, что это необходимая процедура, без которой их не отпустят. Под вечер, когда мы уже начали скучать и прикидывать, когда же наконец смогут уехать, в дверь снова постучали, и на пороге возник... сам принц Теглион Микаэль собственной персоной. Один, без охраны, в простой одежде, и выглядел он почему-то смущённым.

— Можно? — спросил он, и я, опешив, кивнула, отступая в сторону. Принц вошёл, оглядел скромную комнату, присел на табурет и заговорил, глядя куда-то в сторону. — Я понимаю, что это неловко, но... я хотел поговорить с вами без свидетелей. Просто поговорить. Вы ведь меня заменяли все эти годы. Рассказывали на балах за меня, улыбались моей улыбкой, говорили моим голосом. Я много думал об этом последние дни. И мне стало интересно — каково это? Каково быть мной, но не быть мной? — я растерялась от такого вопроса, но вдруг поняла, что он говорит искренне, что ему действительно интересно, и что в этом мальчишке, несмотря на его происхождение, есть что-то настоящее, живое, не испорченное дворцовыми интригами.

Мы проговорили почти до полуночи. Сначала я рассказывала — о балах, о приёмах, о том, как училась ходить и говорить, как боялась ошибиться и подвести семью. Мира вставляла реплики, Лина иногда кивала или добавляла детали, и принц слушал, не перебивая, и лицо его менялось, становясь то задумчивым, то печальным, то возмущённым. Потом он сам начал рассказывать — о жизни во дворце, о том, как его, младшего сына, вечно держали в тени, о том, что он чувствовал себя ненужным, лишним, и только недавно понял, что это его спасло от многих опасностей, которые грозили старшим брату и сестре.

— Я завидовал вам, — признался он вдруг, и я изумленно уставилась на него. — Вы были свободны. Вы могли притворяться мной, но внутри оставались собой. А я всю жизнь должен был быть кем-то, кем меня хотят видеть, и понятия не имею, кто я на самом деле, — а его голосе звучала такая неподдельная тоска, что у меня сжалось сердце. Я вдруг увидела в нем не принца, не высокомерного аристократа, а такого же запутавшегося подростка, как и мв сами, только загнанного в золотую клетку куда более прочную, чем та, в которой держали подменышей.

— Знаешь, — сказала я тихо, впервые переходя на «ты» с особой королевской крови, — мы тоже не знали, кто мы. Нас учили быть тобой, а мы забывали, какие мы на самом деле. Но мы нашли друг друга. Мы держались вместе, и это помогло не сойти с ума. Может, и тебе стоит найти кого-то, кто будет рядом не потому, что ты принц, а просто так? — Принц посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое, теплое, почти благодарное.

Утром нас разбудил не стук в дверь, а оглушительный колокольный звон, от которого, казалось, задрожали стены. Я в ужасе вскочила, не понимая, что происходит — неужели новое нападение? Но горничная, вбежавшая в комнату с сияющим лицом, быстро развеяла страхи.

— Подписан мирный договор! Война с северянами окончена! Принцесса Теглион Анриэль выходит замуж за принца Клифф, и сегодня большой праздник! Всех слуг отпустили смотреть, и вас тоже зовут, если хотите!

Я перевела дух и улыбнулась в ответ — после всех ужасов последних дней хорошая новость была как глоток свежего воздуха. Мы с подругами оделись в лучшие из предоставленных платьев, Мира причесалась, скрывая повязку под длинным рукавом, Лина даже нарумянилась немного, и вышли в коридор, где уже царило праздничное оживление. Слуги сновали туда-сюда, украшая стены цветами и лентами, из окон доносились звуки музыки и радостные крики горожан. Я вдруг вновь почувствовала себя частью этого мира, а не чужеродным элементом, вклеенным в него насильно. Может быть, всё действительно наладится. Может быть, принц сдержит слово и система подменышей уйдет в прошлое. Может быть, мы с подругами наконец-то обретём долгожданную свободу и сможем наконец жить своей жизнью, не оглядываясь на чужую. А пока — надо жить сегодняшним днем, радоваться празднику и верить, что всё будет хорошо.

Праздник был грандиозным. Во внутреннем дворе дворца накрыли столы для всех — от высшей знати до последнего поварёнка, и еды было столько, что я даже глазам не поверила. Жареные поросята, пироги с разной начинкой, фрукты, засахаренные орехи, сладости, вино и мёд текли рекой. Музыканты играли без устали, люди танцевали прямо на траве, дети бегали с криками и смехом, и даже хмурые обычно стражники улыбались и позволяли себе хоть немного расслабиться. Мы с подругами держались вместе, но постепенно втянулись в общее веселье — танцевали, пели, смеялись, и в какой-то момент я поймала себя на том, что смеюсь по-настоящему, искренне, впервые за много лет не думая о том, правильно ли держу спину и улыбаюсь ли по этикету. Мира, несмотря на раненую руку, тоже веселилась, пританцовывала и даже попыталась украсть пирожок со стола, за что получила шутливый подзатыльник от пробегавшего мимо повара. Лина оттаяла окончательно, хохотала над шутками какого-то молодого конюха, который, кажется, положил на неё глаз, и я порадовалась за девочку — после всего пережитого ей нужна была хоть капля счастья. К вечеру, когда стемнело, зажгли огромный костер в центре двора, и люди водили вокруг него хороводы, пели старинные песни, и я, глядя на пламя, чувствовала, как внутри тоже разгорается огонёк надежды на новую, счастливую жизнь.

Поздно ночью, когда праздник пошёл на спад и гости начали расходиться, ко мне подошел один из стражников, тот самый молодой парень с добрым лицом, и сказал, что просят подойти к капитану Ренару. Я насторожилась, но страха не было — слишком хорошо прошёл день, чтобы портить его плохими новостями. Я оставила подруг веселиться дальше и пошла за стражником в уже знакомое крыло. Капитан ждал меня в своём кабинете, и вид у него был усталый, но довольный.

— Присаживайся, Элла, — сказал он по-простому, без официальности. — У меня для тебя две новости. Обе хорошие. Первая: советник Эштон подписал бумаги о вашем освобождении и выплате вознаграждения. Завтра утром вы получите деньги и сможете уехать. Вторая... — он замялся, и я напряглась. — Вас хочет видеть королева. Лично. Завтра, в десять утра. Не бойся, — добавил он, видя, как я побледнела. — Это не допрос. Она просто хочет поблагодарить вас за спасение дворца. И, кажется, хочет предложить кое-что еще, — я кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сама Королева. Та самая женщина, чьим приказам мы подчинялись все эти годы, чье имя внушало трепет и страх. Увидеть её вживую, говорить с ней — это было за пределами всего, что я могла себе представить. Но отказываться нельзя, да и не хотелось — любопытство пересиливало страх.

— Я приду, — сказала я твёрдо, и капитан одобрительно кивнул.

В свою комнату я вернулась глубоко за полночь, но уснуть не могла ещё долго, ворочаясь с боку на бок и думая о завтрашнем дне. Мира и Лина, утомленные праздником, спали без задних ног, и я позавидовала их безмятежности. Наконец сон сморил и меня, но утром я вскочила чуть свет, умылась ледяной водой, чтобы прогнать сонливость, оделась в самое лучшее платье, какое было, и принялась будить подруг. Те, узнав новость, отреагировали по-разному: Мира побледнела и схватилась за сердце, Лина чуть не расплакалась, но обе пообещали быть рядом и держаться. Ровно в десять мы стояли перед дверьми тронного зала, и я с удивлением заметила, что колени не дрожат — видимо, за годы притворства и в свете событий последних дней нервы закалились настолько, что даже аудиенция у королевы не могла бы выбить меня из колеи в этот день.