— Значит, законы треснули, — заключила первая с видом человека, который лично видел трещину. — Говорят, это плохо. Очень плохо. Когда у бессмертного просыпается сердце, рушится баланс. И всё из-за этой… смертной.

— Мира? — прошептала вторая. — Та, что смеётся, когда нельзя?

— Она самая, — кивнула третья. — С неё всё началось. Сначала — искра. Потом метели стали танцевать, потом лёд начал таять. А теперь вот… сердце. Если так пойдёт дальше, он или умрёт, или… — она выдержала театральную паузу, — станет человеком.

Духи перекрестились кто чем мог — половником, полотенцем и даже тестом. Тесто, кстати, тоже перекрестилось. На всякий случай.

А я стояла за дверью. Не дыша. Сердце билось так, будто решило доказать: да, я живое, и да, я заразное. Слова эхом прокручивались в голове: “Он или умрёт… или станет человеком.”

Он боится. Он страшно боится. Не боли. Не конца. Меня. А я причина.

И вдруг внутри, в самом центре мыслей, где обычно живёт здравый смысл (у меня он там временно снимает жильё), раздался тихий, абсолютно логичный голос: “Значит, если ты причина — ты можешь и изменить последствия.”

Проблема только в одном: Я — человек, который может сломать даже чайник с самоочисткой. А теперь, похоже, мне придётся чинить бессмертного.

В тот вечер я долго стояла у окна. Не из тех, знаете, что “драматично глядят вдаль, ожидая возлюбленного”. Нет. Я стояла, потому что думать лёжа уже не помогало, а кофе кончился.

Я долго сидела у себя в покоях, вертя в руках кружку с остывшим кофе. Точнее с тем, что когда-то было кофе, а теперь скорее напоминало философский отвар из тоски, сахара и самоиронии.

Мысли скакали, как домовой после шести чашек эспрессо и одной хорошей сплетни. И все в одном направлении. Он сказал: “Не подходи.” Он сказал: “Иди куда хочешь.” А сам? Спрятался в своих ледяных коридорах, словно я не человек, а эпидемия чувств, от которой у бессмертных начинается сыпь и приступы сочувствия.

Я откинулась на спинку кресла и мрачно уставилась в кружку.

— И что, — пробормотала я, — теперь он будет прятаться, пока не остынет обратно до абсолютного нуля?

Кофе промолчал, но взглядом поддержал. (Он всегда был на моей стороне. Даже в остывшем состоянии.) И ведь, возможно, он прав: я болезнь. Эмоциональная, заразная, с осложнением в виде чужого пульса.

Но вот ведь какая штука — учёные не бросают эксперименты на середине. Особенно когда эксперимент, в теории, может закончиться или прорывом в межмировой психофизиологии… …или концом света.

А я, как-никак, человек любопытный.

Я поднялась, поправила волосы (ну вдруг смерть решит сегодня смотреть с вниманием к деталям) и в зеркало посмотрела строго, как настоящий исследователь перед рискованным опытом.

“Объект исследования: Кощей Бессмертный.” “Предварительные наблюдения: признаки сердечной активности, повышенная раздражительность, избегание контакта с исследователем.” “Гипотеза: внутри объекта просыпаются остаточные элементы человечности.” “Цель эксперимента: проверить, насколько далеко они зашли и можно ли это обратить без потерь для участников.”

Я вздохнула.

— Ну что, эксперимент номер десять. Проверим, кто кого — на прочность или на чувства.

В конце концов, всё это началось из-за меня. Значит, и закончить должна тоже я.

Я поставила кружку, расправила плечи и направилась к двери. Где-то далеко, в тех самых коридорах, где холод сочетается с вечностью, ждал мой объект исследования. И, возможно, именно сейчас он стоял у окна, слушая, как бьётся его собственное сердце.

(Я, конечно, могла ошибаться. Но в конце концов, на то он и эксперимент без риска неинтересно.) Исследователь осознаёт, что объект опасен. Но любопытство смертельно, а значит, уместно.

Найти Кощея оказалось сложнее, чем признаться себе, что я скучаю. Дворец был огромный, как его эго, и такой же запутанный. Каждый коридор, как воспоминание, в котором он прячет чувства под три слоя ледяного контроля и один слой высокомерия.

Но я нашла его. В зимнем саду. Там, где снег не тает, даже когда солнце нагревает стеклянные своды. Он стоял у окна. Спиной ко мне. Без плаща, без маски, без привычной отстранённости.

Просто человек. Только слишком холодный, чтобы в это поверить.

Я сделала шаг и сказала максимально официальным тоном:

— Проверяю состояние.

Он вздрогнул. Всего на вдох. Но я заметила.

— Я предупреждал, Мира, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос как лёд по коже: вроде бы ровный, но внутри трещина.

— Да, — сказала я, — но вы же понимаете: предупреждения на меня не действуют.

Пауза. Такая, в которой даже тени затаили дыхание.

— Это я заметил, — наконец ответил он.

Он повернулся. И вот тогда — всё. Всё, что я заранее придумала: фразы, тон, саркастические комментарии — всё вылетело из головы. Глаза. Тёмные. Глубокие. И слишком живые для того, кто тысячу лет притворяется холодом.

Взгляд как лезвие: острый, опасный и... да, притягивающий. (Проклятье. Кто вообще разрешил бессмертным выглядеть так, будто их вырезали из магии и греха одновременно?)

— Почему вы пришли? — спросил он тихо.

Голос ровный, но в нём дрожала едва уловимая нота... не страха даже, а ожидания. Я пожала плечами.

— Научный интерес.

Он приподнял бровь.

— Научный?

— Да, — кивнула я. — Хочу убедиться, что вы не рассыпались от переизбытка чувств.

Он скривил губы в полуусмешке — холодной, как февральская ирония.

— Я не испытываю чувств.

— Конечно, — протянула я. — Тогда что у вас там бьётся под рукой? Кофейное зерно?

Мгновение и его челюсть напряглась. Воздух будто стал тяжелее. Где-то в глубине зимнего сада сорвался кусочек инея и рассыпался, как осознание, что я, возможно, перешла границу.

— Мира, — сказал он, предупреждающе.

— Кощей, — ответила я, дерзко.

— Замолчи.

— Не могу, — улыбнулась я, — вы всё время молчите. Кто-то же должен нарушать тишину.

Он шагнул ко мне. Резко. Беззвучно. Я сделала шаг навстречу.

И вдруг воздух между нами начал вибрировать, как натянутая струна, стоит только дотронуться, и всё вокруг взорвётся светом и инеем. Ветер шевельнул мои волосы, его пальто дрогнуло на холодном ветру, и магия, кажется, замерла в ожидании.

— Вы не понимаете, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Это не игра.

Я подняла глаза. Близко. Слишком близко.

— Конечно, — прошептала я. — Это исследование.

И, возможно, именно в этот миг его сердце ударило сильнее. Или моё. А может, оба — в унисон. Первый признак человечности: когда даже отрицание звучит как приглашение к катастрофе.

— Вы доводите меня, — сказал он.

Голос был низкий, хрипловатый, как потрескавшийся лёд над слишком горячим источником. Такого тембра я раньше не слышала. И, честно говоря, слышать было опасно для здоровья, психики и, возможно, мировой стабильности.

— Прекрасно, — парировала я, поднимая подбородок. — Значит, живой.

Его глаза вспыхнули не огнём, а льдом, таким ярким, что воздух вокруг стал искриться инеем. Он сжал кулаки. На кончиках пальцев проступили тонкие нити магии — острые, как осколки замёрзшей молнии.

Воздух дрогнул. Пространство будто не знало, на чьей стороне быть — у зимы начался нервный срыв.

— Вы понятия не имеете, с чем играете, — произнёс он.

Тихо, почти ласково. (А я давно поняла, что самая страшная угроза та, которая звучит мягко.)

На следующее утро дворец стал… тише. Не просто “спокойнее”, а подозрительно тихим, тем самым типом тишины, за которым обычно следует или взрыв, или признание в любви.

Если вчера тут гремели страсти, метели и апокалиптические поцелуи, то сегодня тишина. Не слышно шагов. Не звенит его ровный, ледяной голос, от которого обычно вянут цветы и подчинённые. Даже воздух будто застыл в ожидании: и что теперь?