Смотрел на всё это, не понимая: когда и как он успел довести свой народ до такого? Он веками был холодным, строгим, даже жестоким — да. Но так, чтобы слуги падали в обморок от одного его шага? Это было новенькое.

Мира сжала его руку тихо, поддерживающе. Но глаза у неё смеялись. Слишком уж громко.

Он шепнул ей хрипло, почти виновато:

— Я… сделал это?

Она наклонилась ближе и так же тихо ответила:

— Ага. Ты ходячая снежная буря на эмоциях. Но ничего… привыкнут.

Он повернулся к ней, ошеломлённый:

— Привыкнут? После этого?!

Мира пожала плечами:

— Люди живучи. Даже магические. И потом… ты ведь теперь не один.

И только тогда он понял ещё одну ужасно-комичную вещь: Он напугал всех до полусмерти. И, что самое страшное… Не специально. Как только они пересекли порог главного холла, Кощей остановился так резко, будто уткнулся в невидимую стену.

И Мира поняла — не из-за магии. Из-за вины. Холл, который когда-то был символом его власти, спокойствия и вечного порядка, теперь выглядел… как последствия нервного срыва у стихии.

Пол весь в трещинах, расходящихся, как рваные линии на льду озера. Каждая — след чьей-то боли. Его. Огромная люстра висела под углом, будто пыталась сбежать, но замёрзла в момент панического решения. Колонны покрылись инеем, словно стены замка пытались плакать, но могли только создавать морозные узоры.

Двери выгнуло, как от ударной волны. Словно кто-то слепил из льда хаос… и не успел доделать. И трон. Самое сердце холла. Замороженный до основания, будто кто-то залил его вечностью в попытке не чувствовать. Кощей смотрел на него, как человек, который увидел собственную душу в руинах.

Утро после почти-космического-катаклизма должно было быть драматичным: треснутым воздухом, завывающей магией, криками духов, руганью Яги. Ну или хотя бы ледяной бурей для атмосферы.

Но нет. Оно было… страшно тихим. И подозрительно милым.

Мира проснулась от запаха, странного, тревожного, слегка дымного. Запах был настолько непривычным для Элерона, что первое, что она подумала:

«Так. Либо пожар. Либо Кощей решил готовить. Что, в целом, одно и то же». Она открыла глаза и увидела его. Кощей стоял у её кровати. В руках тарелка. На тарелке блин.

Точнее, объект, смутно напоминающий блин. Подгорелый по краям. С сердцем посредине, явно вырезанным магией, потому что ровная форма и блинное тесто несовместимы в принципе.

Он держал это… творение так аккуратно, будто это драконье яйцо.

— Я приготовил завтрак, — сообщил он торжественно.

Голос у него был такой, будто он только что победил древнего демона. Или, по крайней мере, попытался.

Мира приподняла бровь:

— Это съедобно?

Он чуть напрягся, как будто она усомнилась в его вечности, а не кулинарии.

— Это символично, — сказал он.

Она хмыкнула:

— Ага. Символ тлена.

Он посмотрел на блин. Потом снова на неё. И произнёс с такой смертельной серьёзностью, что у Миры дрогнуло сердце:

— Я старался.

Она почувствовала, как что-то опасно тёплое прокатывается по груди. Это было не магия. Это был Кощей, который старался. Добровольно. Без угроз. И без катастроф.

Она забрала тарелку.

— Окей. Рискну. Если через пять минут не упаду — спасибо.

Он замер. А потом…улыбнулся.

Не той ледяной, властной, “я-сейчас-всех-заморожу” улыбкой, за которую его уважали духи. Нет. Он улыбнулся как человек. Робко. Неловко. Как будто боялся, что улыбка треснет.

И эта улыбка была… гораздо вкуснее любого блюда. Мира откусила край блина.

И выдала:

— Ты знаешь… не плохо.

Кощей заморгал.

— Правда?

— Правда. На вкус как… победа над хаосом.

Он распрямился, будто получил официальную грамоту за героизм. А Мира подумала, что если каждый день начинать с подгоревого блина и такой улыбки… …то в этом мире можно жить. После завтрака, то есть после обряда вкушения святого Подгорелого Сердца, начался новый ритуал. Не менее важный, чем спасение мира.

Уборка. Причём не обычная. А полномасштабная, магически-катастрофическая, «мы-чуть-не-умерли-и-теперь-разгребаем» уборка. Мира закатала рукава решительно, с выражением лица «я победила межмирье, выражу-ка я теперь своё недовольство на пыль».

Кощей наблюдал за этим с выражением глубокой обеспокоенности. Как будто она взялась сражаться с тварью из подземелий, а не с кусками льда размером с добрую корову.

— Дай я, — предложил он дипломатично. С подозрительным оттенком паники в голосе.

— Ты уже «дал», — спокойно напомнила Мира. — Вон, трон до сих пор выглядит как гроб для Снежной Королевы.

— Это была эмоциональная вспышка, — буркнул он, будто речь шла о неаккуратном жесте, а не о замораживании полуцарства.

Мира прищурилась:

— Твоё чувство? Эмоциональная вспышка? Да ты посмотри на себя, ходячий апокалипсис. Ну-ну.

Он хмыкнул. Настоящим человеческим хмыком. Так, будто открыл для себя новый способ дыхания.

— Хорошо. Я буду… аккуратнее.

Он поднял руку, и магия разлилась по залу, как солнечный свет из северной сказки. Лёд начал осыпаться огромными сверкающими хлопьями — красивыми, как новогодняя открытка, и опасными, как падающие на голову метеориты.

— ОСТОРОЖНО!!! — заорала Мира. — Это тебе не снегопад! Это ледяные осколки твоей психики падают со скоростью убийства!

В тот же момент из-за угла выкатился Петрушка, весь в паутине и сосульках, держа в лапках ведро.

— Девочка дело говорит! — важно объявил он. — Ты, Кощей, сначала думай, потом магичь! Я уже, между прочим, ЗАКОЛЕБАЛСЯ поить духов валерьянкой, а метлы ромашковым отваром!

Кощей смерил домового строгим взглядом:

— Я в курсе, что допустил… перебор.

— Перебор? — Петрушка ахнул. — Когда кресло Лешего примерзло к потолку — это был не перебор, это был ПОЛНЫЙ ПИПЕЦ.

Мира рассмеялась. Кощей смутился. Лёд осыпался осторожнее, будто тоже услышал предупреждение. И замок… впервые за много дней вздохнул.

Они ходили по замку почти как бригада ремонта: она главный прораб, он рабочий на сверхъестественной ставке, Петрушка инспектор по технике безопасности (и по возмущению), Леший эксперт по «вы тут всё испортили», Яга надёжный источник угроз и сарказма.

Мира указывала пальцем на очередную разрушенную часть замка:

— Эту стену заново.

Кощей кивает, взмахивает рукой и треснувший камень послушно собирается в аккуратные слои.

— Этот коридор разморозить. Без вспышек. И без ледяных сюрпризов.

Его бровь чуть дёрнулась, но он сделал.

— Эти двери заменить. А эти переставить, потому что я там теперь жить не буду. Он моргнул.

— Там?..

— Да. Ты храпишь магией.

— Я… что?

— Потом объясню.

Он не стал спорить. Просто преобразил двери. Даже паутину изо льда она приказала убрать:

— Она депрессивно выглядит. Её эстетика “одиночество и смерть”. Это нам больше не подходит.

Кощей послушно коснулся стены — паутина рассыпалась в мерцающие снежинки.

И всё это время он работал… как-то иначе. Без резких всплесков. Без ледяных бурь. Без ощущений, что сейчас кто-то умрёт от эмоциональных осадков. Его магия становилась мягче. Словно училась дышать. Словно переставала защищаться.

Вечером они остановились перед огромной трещиной, которая раньше раскалывала стену пополам. Теперь гладкая, цельная, как будто никогда не существовала.

Кощей тихо сказал:

— Ты меня… стабилизируешь.

Мира фыркнула:

— Ну да. У каждого бессмертного должен быть свой антистресс.

Он чуть вскинул бровь:

— Это ты сейчас про себя?

— А кто ещё держал твой мир, и тебя, от взрыва? Яга?

Мирные два дня прошли слишком хорошо. Подозрительно хорошо. Так хорошо, что даже стены расслабились, трещины затянулись, а Петрушка ходил вприпрыжку и ел пироги без страха быть обмороженным за неправильный угол укуса.