Через десять минут кухня выглядела так, будто по ней прошёл ураган мукомётного апокалипсиса. Мука стояла в воздухе облаками, тесто шипело на плите, из духовки кто-то явно шептал проклятия. Петрушка орал, я хохотала, а в воздухе пахло чем-то подозрительно… вкусным.

— Отлично, — сказала я, ставя первую стопку. — Почти съедобно.

— Почти смертельно, — уточнил домовой, ткнув вилкой в центр блинчика. — Но дух пытливости хвалю.

Я вздохнула и отложила ложку.

— Что теперь?

— Теперь читаешь заговор на сладость семейной жизни.

— И что будет, если я ошибусь?

— Тогда жизнь будет сладкой. Или короткой. Как повезёт.

— Ну хоть без скуки, — пробормотала я и взяла карточку с текстом.

Слова там были старинные, вязь непонятная. Я начала шептать и на третьей строчке тесто вздрогнуло и само перевернулось.

— Ага! — крикнула я. — Получилось!

— Это не ты, это печь ругается, — простонал Петрушка. — Слишком громко сказала, чуть двор не перекрестила.

Я прыснула.

— Отлично. Значит, блины горячие, атмосфера накалена, а я официально прошла обряд посвящения в “кулинарные ведьмы”.

Домовой хмыкнул.

— Тебе ещё практику сдавать. Кощей не ест из чужих рук.

Я поджала губы.

— Отлично. Значит, мои блины останутся в живых.

Петрушка посмотрел на меня с прищуром, но угол его рта дрогнул.

— С тобой не соскучишься, невестушка.

Я усмехнулась.

— Это и есть мой талант. Развлекать бессмертных, пока они не начали скучать до смерти.

Кощей появился ровно в тот момент, когда я вытирала со щеки муку и думала, что если судьба и правда существует, то у неё чувство юмора уровня Бабы-Яги.

Он вошёл бесшумно — без фанфар, без охраны, просто шагнул в кухню, и воздух будто стал плотнее. Даже пар над кастрюлями мгновенно осел.

— Владыка, — пискнул Петрушка, подскакивая, как солдат на параде. — Я, это… я ей, то есть, мы тут немного… экспериментировали. Учебная практика!

— Вижу, — спокойно сказал Кощей, скользнув взглядом по горе посуды, клубам муки и по мне — вся в белых отпечатках, с косой, торчащей под углом “после землетрясения”.

Взгляд у него был тот самый, бесстрастный, ровный, будто он оценивал не бардак, а математическую задачу: “сколько невест по обмену можно потерять за один завтрак”.

— Объяснитесь, — коротко сказал он.

— Мы… пекли блины, — отрапортовала я.

— С магическим сопровождением, — поспешил добавить Петрушка, кивая так усердно, что шапка съехала на уши.

— Ага, — протянул Кощей. — И выжили оба. Впечатляет.

— Я талантлива, — сказала я, решив не сдавать позиции. — Университет фольклора, кафедра выживания при народных обрядах.

— И какой результат эксперимента? — сухо спросил он.

Я гордо поставила перед ним тарелку.

— Блины судьбы. Сладкие, с лёгкой ноткой хаоса.

Петрушка театрально шепнул:

— Не ест из чужих рук…

Но Кощей уже взял один. Без выражения, как будто просто изучал структуру. Откусил. Помолчал.

— Пересолено, — наконец произнёс он.

— Это соль стабильности семейного очага, — парировала я.

Он посмотрел на меня, чуть приподняв бровь.

— Очаг у нас горит, стабильность под вопросом.

— Зато блины целы, — не удержалась я.

— И кухня, — добавил он, оглядывая разгром. — Отчасти.

Петрушка прыснул. Я закатила глаза.

— В следующий раз — кофе, — сказала я. — Без заклятий, без катастроф, просто напиток.

— Кофе? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Это то, что пахнет, как обугленные сны?

— Это то, что делает человека добрее. Иногда.

Лавка Бабы-Яги, как обычно, стояла на курьих ногах и вальяжно покачивалась, будто подслушивала музыку миров и ей нравилось. Полы лавки поскрипывали, словно тоже имели мнение, а вывеска «Магия, мудрость и мелкий ремонт судеб» скрипела на ветру, приглашая не столько купить, сколько ввязаться.

Я зашла, и аромат ударил в нос — смесь сушёных трав, мёда и чего-то подозрительно похожего на ваниль, хотя ванили в этом мире вроде не существовало. Похоже, Яга экспериментировала с ароматизацией пространства.

— О, кто к нам пожаловал! — раздался знакомый ехидный голос. — Невеста по обмену, живая, худая и с нервами на пределе!

— Вы как всегда наблюдательны, — сказала я, отряхивая плащ. — И да, если вы сейчас скажете “не бери близко к сердцу”, я запущу в вас кочергой.

Баба-Яга выглянула из-за прилавка, где-то между кастрюлей с кипящим зельем и самоваром в форме черепа. Щёки у неё румяные, глаза острые, как иглы. На ней фартук с надписью «Ведьма не профессия, а образ жизни».

— Даже не подумаю, — хмыкнула она. — Но, девка, глупо злиться на ветер. Он просто дует туда, где шумнее.

— Она выставила всё напоказ! — взорвалась я, ткнув пальцем в яблоко, которое всё ещё светилось новыми “просмотрами”. — Моё имя, дворец, его имя, чёртово всё!

— Ну такова природа людей, — спокойно ответила Яга, помешивая ложкой котёл. — Одни создают легенды, другие контент.

— Контент?! — я чуть не подпрыгнула. — Это не контент, это национальный позор с фильтрами и хэштегом!

— Спокойнее, дитя, — сказала Яга, не поднимая глаз. — Гнев плохая приправа к чаю.

Я закатила глаза, прошлась по лавке, утирая с лица раздражение. На полках шептались банки с надписями вроде «Соль морская, привязанная к шхуне капитана без сердца», «Пыльца с крыльев девяти обманутых фей» и «Совесть бывших — редкий ингредиент, хранить в темноте».

— Может, у вас найдётся средство от стыда за чужие сторис? — пробурчала я. — Или хотя бы что-то от злости с побочным эффектом в виде мести?

— Ничего, — вздохнула Яга. — У меня даже любви вечной нет, все сроки истекли.

Я только собралась возразить, как вдруг — тук-тук-тук. Не громко, но звук такой, от которого воздух становится ровным, как гладь замёрзшего озера. Я замерла. Похолодало. Даже пар над чайником стал стоять вертикально, будто боялся пошевелиться. Шаги. Ровные. Мерные. Тот самый шаг, под который в Элероне, кажется, маршировали и молчание, и здравый смысл.

— Ох ты ж… — прошептала Яга, метнув взгляд к двери. — Сам идёт. Без приглашения.

Кощей. Я едва не отступила, но ведьма жестом велела: «Не рыпайся». И я, как школьница, застыла за занавеской из сушёных трав. Мир замер. Даже часы на стене замолчали. Он вошёл.

Травы пахли сушёным солнцем, дымом и чем-то нервным. Я стояла за занавеской тихо, как совесть на каникулах. Только сердце стучало так громко, что если бы кто-нибудь решил варить зелье «Поймай подслушивающего», меня бы, наверное, сдал первый же котёл.

— Ты видела? — спросил он.

Голос ровный, низкий, с металлическим оттенком. Если бы лед мог говорить, он говорил бы так.

— Видела, — ответила Яга. — Девка вела себя предсказуемо.

— Она выставила всё на показ, — продолжил он. — Наши обычаи, договор, даже… — он замолчал на секунду, будто что-то резануло изнутри, — даже меня.

Я осторожно выглянула из-за сушёных трав. Он стоял спиной к двери, руки за спиной, подбородок чуть опущен. Всё то же самообладание, от которого хочется бросить в человека подушкой. Но в глазах… Был не просто холод. Там что-то шевелилось. Гнев, боль, может, разочарование, то, что он, очевидно, считал непозволительным.

Яга вздохнула, не поднимая взгляда:

— Так и живём, Кощей. Старые традиции, новые технологии, и никто не знает, кто кого держит за поводок.

Он слабо усмехнулся.

— Я не держу никого.

— Правда? — ведьма отставила чашку. — А я думала, ты уже новую цепь заказал.

Тишина. Та самая, вязкая, когда даже духи лавки стараются не шелохнуться.

— Что будешь делать? — спросила она наконец.

— Ничего, — ответил он. — Пусть живёт в своём мире. Но я не позволю, чтобы из-за её выходок страдала другая.

Другая. Я едва не чихнула. Ну конечно, речь обо мне. И как же романтично звучит: «страдать из-за чужих выходок». Видимо, я теперь новый пункт в его плане по стабилизации миров под кодовым названием “Смертная №2: беречь, не трогать, держать под колпаком”.