— Мирка, я тебя больше так не могу видеть, — заявила Катя, вваливаясь в комнату с видом полевого психолога, которому осталась одна нерешённая проблема до выгорания. — Ты выглядишь как преподаватель философии после сессии.

Я зевнула так широко, будто хотела вдохнуть в себя хоть немного жизни.

— Спасибо. Это, безусловно, комплимент мечты.

Катя поставила передо мной чашку кофе. Тяжёлую. Ароматную. Пахнущую решительностью и принуждением к жизни.

— Слушай, — сказала она, уперев руки в бока, — тебе нужно отвлечься.

— Я отвлекаюсь, — возразила я. — Каждый день. Считаю трещины на потолке. Уже знаю все имена.

— В смысле, нормально отвлечься, — Катя закатила глаза так, что я на секунду испугалась: они могут там и застрять. — Выйти. Пожить. Потанцевать. Вспомнить, что ты человек, а не персонаж готического романа, который ночами бродит по замку и вздыхает в камин.

— В клуб? — переспросила я тоном человека, которому только что предложили ритуально себя сжечь во имя богов хаоса.

— Да, — сказала Катя уверенно. — Сегодня.

А потом добавила фразу, которая всегда значила конец моим протестам:

— Без обсуждений.

Я закатила глаза в ответ и отпила кофе, надеясь утонуть в нём. Если честно… сил спорить не было. Сил не было вообще ни на что, кроме того чтобы существовать и не развалиться на эмоции прямо посреди кухни. Может, и правда… хоть немного отвлечься. От памяти. От боли. От пустоты, которая жила в груди вместо сердца. От него. Хотя бы на пару часов.

Клуб.

Свет мигал так быстро, что казалось кто-то пытается выиграть магическую дуэль со стробоскопами. Музыка била по вискам тяжёлыми ударами, как будто пыталась выбить из меня тоску (спойлер: не вышло).

Люди двигались, смеялись, дышали шумно, беззаботно, легко. Абсолютно живые. А я стояла у барной стойки, держала коктейль, и ощущала себя археологическим артефактом, случайно занесённым в эпоху XXI века. Катя уже растворилась где-то в гуще танцующего народа, светясь, как новогодняя гирлянда на батарейках.

А я просто… существовала. Не жила. Не чувствовала. Просто плавала в этом шуме, как пузырёк воздуха в бутылке газировки — маленький, бессмысленный и не там, где должен быть.

Я вдохнула, отпила коктейль, который оказался мерзко сладким, и подумала:

Человеческая жизнь странная штука. Ты можешь быть живой и чувствовать себя мёртвой. Я уже собиралась попросить у бармена воды (или портала домой, вдруг есть в меню?), как вдруг… Голос. Тонкий. Тягучий. До боли знакомый. Как ниточка, которая зацепила сердце и потянула.

— Какая встреча, Мира.

Я застыла. Мир вокруг замедлился. Свет стал слишком ярким. Музыка слишком громкой. Воздух слишком плотным. Я повернулась. И сердце провалилось вниз, как лифт, у которого оборвался трос. Алена. Стояла прямо передо мной. Та самая. Ведьма, невеста, причина половины катастроф моего недавнего существования.

Но сейчас… она была другой. Без магии. Без надменной короны. Без ледяной уверенности. В коротком чёрном платье. С распущенными волосами. И с глазами, в которых была усталость. Человеческая. Грустная.

Она улыбнулась странно, почти виновато.

— Давно не виделись.

А я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Потому что именно тот человек, от которого я бежала через миры, стоял сейчас на расстоянии одного коктейля от меня в ночном клубе, под самым глупым ремиксом на популярный трек, где я меньше всего ожидала столкнуться с эхо той жизни, которую покинула.

И, конечно же, это должно было случиться. Потому что я — это я. И моя судьба — иметь встречи уровня “катастрофа” под танцевальный бит.

Кощей

Мир Кощея рушился. Не пафосно, не эпично, не под музыку оркестра. А по-настоящему страшно, как рушатся только те миры, которые держались на одном человеке, решившем перестать быть камнем.

Трещины ползли по земле, как морщины по слишком долгой жизни. Горы дрожали. Воздух рвался между льдом и огнём, не зная, что выбирать.

Даже драконы, суровые, величественные, презирающие всё живое, застыли на своих уступах. Почти смиренно. Почти молитвенно. Потому что даже они чувствовали: Владыка перестал быть Владыкой.

А во дворце… Если бы хаос мог писать автобиографию, он писал бы о сегодняшнем дне.

Слуги бежали. Духи плакали, ударяясь о стены. Метлы ссорились. Картины пытались сползти вниз, чтобы не видеть происходящего. А стены… стены стонали, как живые.

Магия, ещё вчера послушная, стройная, подчинённая, теперь вырывалась наружу, как зверь, сорвавшийся с цепи. И в эпицентре всего этого стоял он. Кощей. Не легенда. Не бессмертный. Не холодный правитель, которого знали веками. А человек. С живым, яростным, пылающим сердцем, тем самым, которое никогда не должно было проснуться.

Он стоял на снегу, а под его ногами снег таял, снова замерзал, и снова таял — циклом безумия, подчинённым только его эмоциям. Руки дрожали. Губы были сжаты до белизны. С каждым вдохом мороз. С каждым выдохом огонь.

Боль внутри него рождала метели. Злость прожигала стены. Тоска превращала воздух в ледяной яд, от которого духи падали на пол и закрывали лица. И никто не смел подойти. Никто.

Слишком страшно. Слишком опасно. Слишком… человечески. Кроме троих. Троих, которые знали его лучше всех. Троих, которым он позволил остаться рядом, ещё когда думал, что сердце ему не нужно.

Баба-Яга — бледная, но упрямая, сжимавшая в руках амулеты, которые уже начали плавиться. Леший — огромный, взъерошенный, зелёный от ярости и страха, потому что “мальчишка с сердцем” звучало для него как кошмарная шутка природы.

И Петрушка — маленький домовой, у которого от страха дрожали уши, но который всё равно держался за треснувший кувшин с “успокаивающим отваром”, так, будто это могло помочь бессмертному, сходящему с ума.

И трое думали как помочь. Прямо в центре бури. Потому что больше некому. Потому что хоть кто-то должен попытаться. Потому что, как сказала Яга:

— Если мы его сейчас не удержим, миры сложатся, как сломанная гармошка.

Слова Яги прозвучали так просто, будто она объявила планы на ужин, а не начало экспедиции в самое сердце разлома. Но в их простоте была сталь, та, что куётся не ударами молота, а необходимостью.

Яга встала. Амулет в её руках похрустывал, словно старый орех — треск, проверка прочности. Она расправила платок, на котором уже не хватало ни одного узелка счастья, и посмотрела на Лешего так, как бабки в деревне смотрят на ненадежного зятя: строго, но с надеждой.

Леший кашлянул, отряхнул иней с бороды и прислушался к коре деревьев. Для него след не знак, не запах, а слово: дерево шепнуло, куст пробормотал, камень застонал. Он натянул плащ до глаз и, небрежно ударив посохом, пробормотал:

— Если она ушла в мир людей, там нет ни холода, ни привычной магии. Там шум, пыль и кофе. След будет утончен, как след от ножки стакана на столе. Но он есть.

Петрушка, который всё это время стоял как вкопанный, внезапно расправил плечи и засуетился. Маленькие лапы топали о камень, глаза бегали, как спички, и в голосе его впервые за много лет прозвучала не шутка, а план действий.

— Значит, нам нужны вещи, — объявил он. — Карты, амулеты, зелье притяжения и… тщательная маскировка. В человеческом мире домовым не доверяют, зато там ценят кофе и плохие шутки. Я могу быть незаметным. Наверное.

Яга фыркнула, но не рассердилась:

— Берём всё. И не привередничаем. Я варю «неспокойный отвар» — он тянет нитки судьбы. Леший — ты послушай корни, они расскажут, в какую сторону нить унесли её. Петрушка — ты будешь наш глаз и ухо среди людей. И запомните: не паникуем. Кощей уязвим не магией — им самим. Надо попасть к нему прежде, чем он окончательно сломает остатки порядка.

Леший усмехнулся, и в этом усмешке было что-то от лесного хохота:

— Я слышал, как деревья шептали о её запахе. Тёплый. Горький. Как кофе. Они сказали: «Идёт туда, где солнце греет не холодом, а проводами». Значит, начнём с порталов, а там по её следам в город.