Она бросила на него быстрый взгляд — оценивающий, женский, автоматический. Я слишком хорошо знала такой. Но Владилен даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Что, признаться, мне внезапно понравилось.

Когда дверь за Кристиной закрылась, в квартире сразу стало легче дышать. Но не сильно. Потому что остались мы втроём. Я. Ефим. И Владилен — как очень красивая, очень злая точка над всей этой отвратительной историей.

— Ты быстро нашла замену, — сказал Ефим.

О. Ну всё.

— А ты, смотрю, даже повод не искал, — ответила я.

— Я просто констатирую.

— Нет, — вмешался Владилен, и его голос стал холоднее стекла. — Вы сейчас пытаетесь сохранить остатки мужского достоинства за счёт женщины, которую предали. Это не констатация. Это жалкая манипуляция.

Ефим побледнел.

— Василиса, ты привела в наш дом постороннего мужчину.

— Во-первых, уже не “в наш”. Во-вторых, он хотя бы не трахает здесь персонал.

Тишина. Та самая, после которой обычно либо бьют, либо уходят. Ефим выбрал второе.

— Я заберу последнее и уеду, — сказал он сквозь зубы.

— Сделай одолжение.

Он прошёл мимо нас в спальню. Я стояла, прислонившись к стене, и внезапно поняла, что дрожу. Не от страха. От перегруза. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком больно. Слишком унизительно.

Владилен сделал шаг ко мне.

— Всё хорошо?

Я рассмеялась. Глухо. Нервно.

— Да просто великолепно. Я стою у себя дома, в компании почти бывшего мужа и мужчины, которого знаю без году неделю, и обсуждаю человеческий мусор. Так что да, мечта, а не вечер.

Он посмотрел на меня внимательно. Без привычной насмешки. И это было почти страшнее, чем его язвительность.

— Хотите, я останусь, пока он не уйдёт?

— А вы точно не убьёте его?

— Только если он снова откроет рот.

— Тогда оставайтесь.

И впервые за много дней я почувствовала не силу. Не злость. Не сарказм. Не привычное упрямое “сама справлюсь”. А простое, почти детское облегчение. Что сегодня я не одна.

Владилен

Когда Ефим наконец ушёл, я понял две вещи. Первая: я действительно мог бы его ударить. Вторая: Василиса держится исключительно на силе воли, кофеине и привычке не падать лицом в грязь даже тогда, когда тебе этой грязью только что вымазали душу.

Дверь за её бывшим закрылась тихо. Слишком тихо для человека, который только что вынес остатки своей жизни из квартиры женщины, которую предал.

Василиса стояла посреди гостиной и смотрела в пространство перед собой так, будто её сознание пока не успело догнать тело.

— Всё, — сказала она наконец. — Отмучился.

— Вы о нём или о себе?

Она хмыкнула.

— Пока не решила.

Я снял пальто и положил на спинку кресла.

— Вам надо сесть.

— Ненавижу, когда мужчины говорят это таким тоном, будто женщина сейчас упадёт в обморок от избытка матки.

— А вы упадёте?

— Нет.

— Тогда садитесь из уважения к моим нервам.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом вдруг подчинилась — села на диван, подтянула ноги под себя и закрыла лицо ладонями.

Я остался стоять. Потому что любой неверный шаг сейчас мог всё испортить. А я, как ни странно, не хотел портить. Вообще ничего из того, что связано с этой женщиной.

Тучка запрыгнула на диван и улеглась рядом с хозяйкой, прижавшись пушистым боком к её бедру.

— Умное животное, — заметил я.

— Умнее многих, — глухо ответила Василиса из ладоней.

— Не спорю.

Повисла тишина. Нормальная. Не опасная. Та, в которой можно не говорить.

Потом она медленно убрала руки от лица и посмотрела на меня. Глаза были сухими. Но слишком блестели.

— Вот скажите мне, Владилен, — произнесла она тихо, — мужчины правда такие идиоты? Или только самые талантливые?

Я сел напротив.

— По-разному. Но самовлюблённые — почти всегда.

— Прелесть. А вы, значит, исключение?

— Нет. Я просто самовлюблённый другого профиля.

Это сработало. Уголок её рта дёрнулся.

— Господи, вы невозможный.

— А вы всё ещё меня не выгнали.

— Я сейчас слишком устала, чтобы выгонять кого-то ещё.

— Тогда позвольте остаться полезным.

— Это как?

— Я умею варить кофе. Неплохо. И молчать, когда надо.

— Второе впечатляет даже больше первого.

Я встал и пошёл на кухню, потому что если бы остался сидеть напротив неё, то очень быстро захотел бы подойти, сесть рядом и сделать что-нибудь безрассудное. Например, обнять. А этого пока нельзя было. Пока.

Кофе нашёлся быстро. Турка — тоже. На кухне всё было организовано с той уютной, неидеальной логикой, которую я всё реже видел в женских домах. Здесь не пытались произвести впечатление. Здесь пытались жить. На холодильнике висела бумажка с заметками. У окна — травы в горшках. На стуле — плед. На подоконнике — книга, заложенная карандашом. На столе — вазочка с засохшими мандариновыми корками, потому что, видимо, выбросить их ещё не успели.

И всё это вдруг показалось мне настолько человечным, тёплым и настоящим, что стало не по себе. Потому что я понял: я хочу видеть её в этой кухне часто. Слишком часто.

Кофе сварился. Я вернулся в гостиную и протянул ей чашку. Она взяла, не касаясь моих пальцев. Но я всё равно почувствовал, как между нами проходит ток.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— За что, — возразила она. — Не каждый день мужчина приезжает со мной на встречу с бывшим мужем и не выбрасывает его с балкона. Это почти подвиг.

— Не выбросил исключительно из уважения к вашей кошке. Не хотелось травмировать ребёнка.

— Тучка сильная девочка. Пережила бы.

— А вы?

Она отпила кофе. Не ответила сразу. Потом тихо сказала:

— Не знаю.

И это было, наверное, самое честное, что я слышал от неё за всё время. Не сарказм. Не выпад. Не защита. Просто не знаю.

Я смотрел на неё и вдруг очень ясно понял одну простую вещь: мне мало переписок. Мало споров о планировке. Мало раздражения. Мало даже этой дурацкой химии, которая между нами уже искрит, как оголённый провод. Я хочу быть рядом в такие моменты. Хочу, чтобы она смотрела не в пустоту, а на меня. Хочу, чтобы облегчение, которое мелькнуло у неё в прихожей, когда я остался, однажды стало привычным.

Опасная мысль. Очень.

— О чём вы думаете? — спросила Василиса, будто почувствовала.

— О том, что Корс нам за это всё должен доплатить.

Она тихо рассмеялась.

— Согласна.

— В тройном размере.

— И моральную компенсацию за Спиридонова.

— За Дорсункову тоже можно.

— Нет, — покачала она головой. — Я бесценна.

— Это я уже понял.

Снова тишина. Она держала чашку обеими руками. Я смотрел на неё. Тучка щурилась, как маленький мохнатый цензор, и, кажется, ещё не решила, можно ли мне тут оставаться.

— Вам пора? — спросила Василиса.

Хотелось сказать: нет. Но я ответил:

— Да.

Она кивнула. Я встал. Взял пальто. Подошёл к двери. И уже там, в прихожей, обернулся.

— Василиса.

— Что?

— Не вздумайте мириться с ним.

Она прислонилась плечом к стене и посмотрела на меня так странно — устало, мягко и вместе с тем очень внимательно.

— А вы не вздумайте думать, что я настолько дура.

— Хорошо.

— И Владилен...

— Да?

— Спасибо.

Всего одно слово. А у меня внутри от него что-то сдвинулось так, будто до этого стояло мёртво очень давно.

Я вышел в ночь, сел в машину и долго не заводил двигатель. Потому что впервые за долгое время не хотел уезжать. И потому что уже понимал: это только начало.

Отлично. Продолжаем. Вот следующие главы (13–24) в идеальном книжном формате: нормальные абзацы, правильная разбивка диалогов, без переносов по слогам и без «рваных» строк.

Василиса

Утро после большой личной катастрофы всегда похоже на плохо собранный шкаф. Снаружи вроде стоит. Но тронь — и всё посыплется тебе на голову.