— Я не спрашивал твой диагноз.

— А зря, я бы поставила “поздно спохватился”.

— Яна.

— Хорошо, — вздохнула она. — Что именно тебе нужно?

— Всё.

— Это очень мужской ответ, кстати. Бессмысленный и властный.

— Семейное положение, работа, репутация, кто её клиенты, с кем дружит, с кем спит...

— Последнее не соберу, у меня другие полномочия.

— Яна.

— Ладно. Утром всё будет.

— Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это исключительно потому, что хочу посмотреть, как ты сам себе испортишь жизнь.

Положив трубку, я сел в кресло и закрыл глаза. И задал себе единственный честный вопрос. Зачем? Ответ был простым. Потому что впервые за долгое время мне было не всё равно. А это уже само по себе опаснее любой любви.

Василиса

Развод — это не когда вы подписываете бумаги. Развод — это когда ты в три часа ночи стоишь в ванной в трусах и старой футболке, смотришь на зубную щётку бывшего мужа и думаешь: выбросить сразу или сначала сломать?

Я выбросила. Щётку. Бритву. Его любимый гель для душа с запахом «дорогой лес после дождя». Ремень, который он забыл на стуле. И чашку с надписью Маэстро, подаренную какими-то восторженными поклонниками. С чашкой вышло особенно приятно. Она разлетелась о мусорное ведро с таким звуком, будто мироздание одобрительно хлопнуло меня по плечу.

Тучка сидела в дверях ванной и наблюдала за происходящим с выражением морды, которое можно было перевести так: Наконец-то. Я давно говорила, что этот длинный мне не нравится.

— Не смотри так, — буркнула я. — Ты, между прочим, шесть лет спала у него на коленях.

Тучка зевнула. Предательница.

Утром мне было плохо. Не трагически, не романтично, не так, как в фильмах, где героиня лежит на кровати и красиво страдает, подсвеченная рассветом. Мне было по-настоящему плохо. Голова гудела. Глаза опухли. Тело было ватным. А внутри всё ощущалось так, будто кто-то вчера вынул сердце, хорошенько потоптался по нему итальянскими ботинками и небрежно сунул обратно.

Я выпила кофе, открыла ноутбук и заставила себя работать. Потому что работа — это единственное место, где мне обычно не врут.

На почте уже ждал ответ от Гордея. Он прислал: план дома, пожелания, смету, и короткую приписку: “Ты только не убей Спиридонова до того, как сдашь объект. Мне дом дорог.”

Я усмехнулась и написала в ответ: “Гарантий не даю. Если что, хоронить будем в минимализме.”

Почти сразу пришло новое письмо. Не от Гордея. От Владилена Спиридонова. Я уставилась на имя отправителя, как на ядовитую змею в салатнице. Потом открыла.

Текст был короткий: “Доброе утро. Во избежание дальнейших эксцессов предлагаю с этого момента общаться исключительно по делу. Проект Корса — в приоритете. Мои замечания по планировке во вложении. В. Спиридонов.”

Я перечитала письмо дважды. Какой деловой, надо же. Как будто это не он вчера смотрел на меня так, словно мысленно выбирал между удушением и развратом.

Я открыла вложение. Замечаний было много. Очень много. Неприлично много. И почти все — с мерзкой точностью по делу. Вот за это я уже заранее ненавидела мужчин вроде него. Нельзя быть одновременно таким самодовольным и таким профессионально правым. Это аморально. Оставьте хоть что-то для остальных.

Я хмыкнула, открыла новый ответ и набрала: “Доброе утро. Во избежание эксцессов рекомендую вам не путать авторский надзор с манией контроля. Ваши замечания приняла. Часть разумны, часть продиктованы вашей тяжёлой эмоциональной судьбой. Мои комментарии — во вложении. В. Дорсункова.”

Отправила. Через минуту пришёл ответ. “Василиса, если бы у язвительности был диплом, вы бы уже преподавали. Исправленный файл получил. По пунктам 4, 7 и 9 вы не правы. В. Спиридонов.”

Я уставилась на экран. Потом рассмеялась. И в этот момент поняла страшное: мне впервые за последние сутки стало легче. Потому что злиться на Владилена Спиридонова оказалось значительно приятнее, чем горевать по Ефиму Лакову.

Владилен

Я всегда считал, что женщины делятся на три категории. Первые — хотят нравиться. Вторые — хотят победить. Третьи — делают вид, что им всё равно, но на самом деле хотят и того, и другого.

Василиса Дорсункова не вписывалась ни в одну. Она хотела спорить. Не флиртовать. Не манипулировать. Не набивать себе цену. Спорить. И, что раздражало особенно сильно, делала это хорошо.

Я сидел у себя в кабинете, просматривал её комментарии к проекту Гордея и чувствовал очень странную смесь: профессиональное уважение, раздражение и голод. Не сексуальный даже. Хотя и он, конечно, никуда не делся. Нет. Это был голод другого рода — когда видишь человека, который не просто думает, а думает в твою сторону. Не поддакивает. Не размывает углы. Не улыбается, чтобы сгладить. А идёт лоб в лоб.

Таких людей рядом у меня почти не осталось. Сильные мужчины плохо переносят равных. Умные женщины ещё хуже переносят мою репутацию. А слабые мне быстро надоедают.

Вот и живи потом в своей красивой, дорогой, идеально выверенной пустоте.

— Ты сегодня пугающе сосредоточен, — заметила Яна, заходя без стука. — Обычно так выглядишь только перед большими сделками или когда хочешь кого-то растоптать.

— А если и то и другое?

— Тогда это точно про Дорсункову.

Я не ответил. Яна хмыкнула и села напротив.

— Ну что, добыла я тебе всё, что просил.

— И?

— Замужем. Пока ещё. Но, судя по всему, уже нет.

Я поднял взгляд.

— Откуда информация?

— Мир не без добрых людей. Плюс Ефим Лаков — персона публичная. А там, где публичные персонажи, там и слухи. Его видели с Кристиной, помощницей. Уже не первый раз.

Надо же. Значит, вчера в доме Гордея она была на взводе не только из-за меня. Приятно? Нет. Но кое-что объясняло.

— Дальше.

— Работает много. Репутация хорошая. Клиенты её любят. Говорят, умеет делать красиво, но не мертво. Это редкость. В тусовке о ней отзываются как о человеке прямом, колком и не продажном.

— То есть она и правда такая.

— Ты разочарован?

— Наоборот.

— Ой, всё, — Яна закатила глаза. — Так и знала.

— Что ещё?

— Подруга — Яна. Не я, к счастью, а другая. Сосед — Наум Латышев. Холостой, симпатичный, судя по соцсетям, давно крутится рядом. Не исключено, что вздыхает.

Мне это не понравилось. Настолько быстро и нелогично, что я даже сам себе мысленно усмехнулся. Вот оно. Началось. Самое унизительное мужское состояние: женщина тебе ничего не должна, ты ей тоже, но сам факт присутствия рядом какого-то Наума уже кажется личным оскорблением.

— И что ты так напрягся? — тут же поддела Яна.

— Я не напрягся.

— Владилен, у тебя сейчас лицо человека, который уже мысленно придумывает, как этот Наум нелепо умрёт, поскользнувшись на собственной посредственности.

Я промолчал. Потому что спорить с умной женщиной — дело неблагодарное.

— И ещё, — Яна подалась вперёд. — Я бы на твоём месте не лезла к ней сейчас слишком резко.

— Почему?

— Потому что она только что развалила брак. Или брак развалился об неё — неважно. Но в таком состоянии женщины либо отрезают себе чёлку, либо совершают глупости. А ты слишком похож на обе эти категории сразу.

Я усмехнулся.

— Благодарю за комплимент.

— Это не комплимент. Это предупреждение. Не перегни.

— Я никогда не перегибаю.

Яна посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто перед ней сидел человек, который только что заявил, что никогда не потеет и не врёт.

— Да-да. Конечно.

Она встала, подошла к двери и уже на пороге обернулась.

— Кстати, у тебя сегодня вечером ужин у матери.

Вот чёрт. Совсем забыл.

— Напомни мне, за что я это заслужил.

— За прошлые грехи и красивое лицо.

— Второе особенно обидно.

— А маме передать, что ты опоздаешь?

— Нет. Иначе приедет сама.